Он иногда ощущал свое одиночество, но не считал себя несчастным, верил в силу своего слова, в поддержку друзей, таких, как Екатерина Брешко-Брешковская, один из организаторов партии эсеров. Он встретил ее на вокзале, по его распоряжению освобожденную из ссылки, ее, «бабушку русской революции», названную им бабушкой, но выглядевшую еще достаточно крепко. Она говорила, что ссылка закалила ее. И действительно, ей нельзя было дать старческих лет, угловатое лицо не было дряхлым, а глаза сверкали по-юношески задорно. При встрече они радостно расцеловались. Несколько иначе увидел эту встречу писатель Дон Аминадо: «Когда старая, убеленная сединами, возвратившаяся из сибирской каторги Екатерина Константиновна Брешко-Брешковская взяла за руку и возвела на трибуну, и матерински облобызала, и на подвиг благословила молодого и напружиненного Александра Федоровича Керенского, – умилению, восторгу и энтузиазму не было границ.
– При мне крови не будет! – нервно и страстно выкрикнул Александр Федорович».
Надо отдать ему должное. Он всячески старался не допустить кровопролития на родине. Вступал в споры солдатами, угрожающими жизни офицеров. Прямо глядя в глаза озверевшим людям и не надеясь, что в случае неразрешенного конфликта, кто-нибудь защитит его. У него не было охранников, профессиональных телохранителей, никаких. Его иногда сопровождали два ординарца, но в их функции не входила защита жизни военного министра. Он вел себя свободно, открыто и уверенно, как бы говоря людям: «Мы можем о чем-то спорить, отстаивать свою точку зрения, но не убивать друг друга. Не забывайте, что мы – люди!»
Глава одиннадцатая«Немецкий десант». Переход в наступление
Февральская революция застала Ленина в Швейцарии, где, как утверждают советские историки, он «томился», наверное, в ожидании свержения самодержавия. Его партия находилась в подполье, и только после амнистии всех без исключения политических заключенных, объявленной Временным правительством, большевики потянулись из ссылок и заграницы в наиболее жаркие точки революции – Петроград, Москву и другие крупные города. В самом начале революции манифест большевиков призвал к поддержке Временного правительства, хотя Ленин буквально через несколько дней после революции писал из Швейцарии своим соратникам: «Ни тени доверия и поддержки новому правительству (ни тени доверия Керенскому, Гвоздеву, Чхеидзе и К°) и вооруженное выжидание, вооруженная подготовка более широкой базы для более высокого этапа».
Вероятно, ситуация вынудила российских большевиков издать манифест, частично нарушавший ленинские указания, их проникновение в Советы шло со скрипом, там значительное большинство заполучили эсеры и меньшевики, поддерживаемые народом. Ленин решает, что необходимо его непосредственное участие в российских событиях. Большевики амнистированы. Даже явных «пораженцев» не арестовывают. Он ищет возможность вернуться на родину. Но сделать это не так просто. Англия и Франция, в руках которых находились все пути сообщения, не пропускали в Петроград большевиков. Обращение к Временному правительству с просьбой обменять его, Ленина, и ряд других эмигрантов на немецких военнопленных осталось без ответа. И вот тогда он и германские власти начинают разыгрывать небывалую по хитрости политическую авантюру, похожую на трагикомедию с далеко рассчитанным планом расшатывания России.
В самом начале этого спектакля более прозорливым, чем Керенский, оказался министр иностранных дел Милюков. Он разослал на имя всех русских посольств и миссий циркулярную телеграмму: «На случай возникновения каких-либо сомнений о личности политических эмигрантов, желающих возвратиться в Россию в силу акта амнистии, благоволите образовать при вверенном вам заграничном учреждении Министерства комитет из представителей политических эмигрантов для разъяснения всех могущих возникнуть сомнений по этому поводу… При выдаче паспортов эмигрантам можете руководствоваться засвидетельствованием их военной благонадежности другими достойными эмигрантами или комитетами…»
Ленин засуетился, задумались его германские покровители, их не устраивало раскрытие истинной причины переезда Ленина по Швейцарии в Россию, они боялись его немедленного ареста там. А терять столь умелого и смекалистого агента им не хотелось. Н. К. Крупская так рассказывала о планах мужа: «Ильич метался. Он попросил Вронского разузнать, нельзя ли как-нибудь через контрабандиста пробраться через Германию в Россию. Скоро выяснилось, что контрабандист может довести только до Берлина. Кроме того, контрабандист был как-то связан с Парвусом, а с Парвусом, нажившимся на войне и превратившимся в социал-шовиниста, Владимир Ильич никакого дела иметь не хотел (легального дела, могущего раскрыть их близкие отношения и цели. – В. С.). Надо искать другого пути. Ильич не спал ночи напролет. Раз ночью говорит: «Знаешь, я могу поехать с паспортом немого шведа». Я посмеялась: «Не выйдет, можно во сне проговориться. Приснятся ночью кадеты, будешь сквозь сон говорить: сволочь, сволочь. Вот и узнают, что не швед». Довольно любопытная характеристика, данная Ленину супругой. С Парвусом засветиться не решается, а с контрабандистом – пожалуйста. Прикинуться кем угодно тоже можно. И поражает дикая злоба по отношению к кадетам, имеющим большинство во Временном правительстве, людям достойным, уважаемым в народе, сделавшим немало для свержения самодержавия. Сами большевики в то время на подобное были не способны из-за своей малочисленности и слабого влияния на народ.
Большевистские историки утверждают, что план проезда Ленина через Германию придумал известный меньшевик Мартов. Не исключено, что так и было. Ленин называл Мартова «умницей» и позднее своеобразно отблагодарил его, принеся ему домой два билета в Швейцарию, для него и жены, и от души посоветовав быстрее покинуть Россию. А тогда он воспользовался его планом, принятым на совещании эмигрантских представителей партий эсеров, бундовцев и меньшевиков. Тогда Ленин не чурался взаимодействия с ними. Он всегда объяснял свои действия условиями политического момента.
Интересно, что в 1924 году, узнав о его смерти, меньшевики, посаженные им в Бутырскую тюрьму, собрали деньги ему на венок с трогательной надписью на траурной ленте, искренне считая, что их арест дело временное и вскоре они выйдут на свободу, поскольку нельзя не учесть их большую роль в революции. Предвидя опасность в России от оборонцев – сторонников войны до победного конца, патриотов родины, представлявших тогда большую силу, – Ленин всячески старался оправдать свой проезд через Германию. Он согласовал свой отъезд с рядом социалистов, вынесших следующее решение: «Нижеподписавшиеся осведомлены о затруднениях, чинимых представительствами Антанты к отъезду русских интернационалистов, и о тех условиях, какие приняты германским правительством для проезда их через Германию. Они отдают себе полный отчет о том, что германское правительство разрешает проезд русских интернационалистов только для того, чтобы тем самым усилить в России движение против войны (!)… Этим своим действием они помогут пролетариату всех стран… начать борьбу против своих правительств» (!).
Жаль, что на это решение не обратил внимания Александр Федорович, занятый восстановлением боевого духа русской армии, может, оно просто не попало в поле его зрения. В армии он боролся против пораженческого влияния большевиков, а их происки в тылу, вероятно, посчитал безуспешными, не предугадывая возможного их роста, благодатной почвы для веры в разного рода несусветные обещания измученного войной и разрухой народа, и в первую очередь «невежественных элементов». «Обещая, надо отдавать», – было формулой его мировоззрения, делом трудным и ответственным. Кредо Ленина было безответственным: «Обещая, обещать еще больше – землю, мир, что угодно, включая победу всемирной пролетарской революции и непременное светлое будущее».
По предложению Ленина секретарь швейцарской социалистической партии Фриц Платтен заключил с германскими представительствами соглашение, по которому:
1) пропуск давался всем эмигрантам независимо от их отношения к войне;
2) вагон эмигрантов не подвергался обыску, контролю или проверке;
3) эмигранты по прибытии в Россию обязаны потребовать обмена пропущенных эмигрантов (то есть самих себя) на австро-германских военнопленных.
Последнее условие было нелепейшим, наивным, и прибывшие в Россию эмигранты тут же о нем забыли. Был ли немецким агентом Фриц Платтен или не был – не играло особой роли. Он организовал проезд Ленина с явной целью развития в России антивоенных выступлений. 26 марта Ленин выехал из Швейцарии через Германию в Стокгольм, а оттуда через Финляндию в Петроград. С ним отправились в путь 19 большевиков, 6 бундовцев и 7 членов разных партий и групп, в том числе кадетов, эсеров и меньшевиков. С точки зрения Ленина, это не противоречило «политике текущего момента». Ехали в особом вагоне, не в полном смысле слова «пломбированном». Сношения германских властей с проезжавшими разрешались только через их сопроводителя – Платтена, а оно было, и результаты его вскоре проявились в России.
3 апреля, когда Ленин прибыл в Петроград, английское посольство передало в Министерство иностранных дел записку с характеристикой Ленина: «Ленин – хороший организатор и крайне опасный человек, и, вероятно, он будет иметь многочисленных последователей в Петрограде». Товарищ министра иностранных дел (его заместитель) А. Нератов поставил на этом документе резолюцию: «Все сведения из третьих источников нужно поместить в газетах завтра же… и подчеркнуть благожелательность германского правительства к Ленину…»
Первой откликнулась кадетская газета «Речь» (5 апреля 1917 года): «Гражданин Ленин и товарищи, торопившиеся в Россию, должны были, раньше чем выбрать путь через Германию, спросить себя, почему германское правительство с такой готовностью спешит оказать им эту беспримерную услугу, почему оно сочло возможным провезти по своим территориям граждан вражеской страны, направляющихся в эту страну? Ответ, кажется, был ясен. Германское правительство верит… в германофильство вождя большевиков».