Александра Коллонтай — дипломат и куртизанка
ПРОЛОГ
28 июня 1927 года на вокзале GARE DU NORD в Париже в вагон первого класса Северного экспресса вошла элегантно одетая женщина необыкновенной красоты. Поздоровавшись по-французски с соседями по купе, она положила изящный саквояж на полку, села возле окна. Сосед vis-a-vis — седой англичанин, украдкой взглянув на неё из-под развёрнутой «Times», решил, что этой вдове банкира, вероятно, не больше тридцати. «В свои тридцать семь эта содержанка торговца овощами выглядит великолепно», — подумала сидевшая рядом с англичанином миниатюрная брюнетка.
Никто из пассажиров первого класса, разумеется, не мог даже представить, что женщине этой уже исполнилось пятьдесят пять и что ещё час назад в министерстве иностранных дел чиновники, кланяясь, обращались к ней «Madame l’Ambassa-deur Kollontai». Впрочем, сегодняшний визит в министерство был чисто формальным. Александра любила Париж и старалась построить маршруты своих деловых поездок так, чтобы они проходили через этот великий город. Даже пробыв здесь три дня, она чувствовала себя преобразившейся, тем более что этого короткого времени вполне хватало на то, чтобы обновить свой гардероб. И как бы там ни ворчало начальство в Москве, одеваться она будет только в Париже! Должны же понимать в Кремле, что от того, насколько элегантен будет фасон платья первой в мире женщины-посла, зависит международный престиж первого в мире государства рабочих и крестьян!
Раздумья Александры прервал детский голос:
— Я тоже хочу смотреть в окно. А в моё окно видна только крыша вокзала. Можно, я буду смотреть в твоё окно?
Рядом стояла голубоглазая девочка лет пяти.
— А твоя мама разрешит? — спросила Александра.
— А я ей не скажу.
— Моник! — послышалось из соседнего купе. — Иди сюда, не приставай к людям.
— Фу, какая противная у меня мама, — сказала девочка, неохотно возвращаясь в своё купе.
«Совсем как я в её возрасте, — усмехнулась Александра. — Так же не слушалась маму, такое же было голубенькое платьице, такие же косички и голубые глаза. Вот только в лице уже года в три-четыре можно было заметить настойчивость и волю».
Париж уже скрылся в вечерней мгле, но Александра продолжала смотреть в окно, и перед её глазами отчётливо и ярко проплывали улицы и набережные другого города, города её детства.
ГЛАВА ПЕРВАЯ
Дитя цвело, как томный персик пухлый,
И кудри вились, точно триолет[1].
19 марта (1 апреля) 1872 года в Санкт-Петербурге, в доме-особняке номер пять по Среднеподьяческой улице, на втором этаже, в семье полковника Михаила Алексеевича Домонтовича родилась девочка, голубоглазая, как её мать, Александра Александровна.
Девочку хотели назвать Марией, но назвали Шурой.
День, когда она родилась, был не по времени холодный и ветреный.
Старая няня, давно жившая в доме, посмотрев на новорождённую, сокрушённо сказала:
— Неужели её жизнь будет такой же бурной, как этот день?
Крестившего Шуру священника в доме Домонтовичей хорошо угостили. После изрядного возлияния, заполняя метрическое свидетельство, он указал, что крестился мальчик Александр. Ошибку обнаружили только в день Шуриной свадьбы.
Предзнаменования няни в первые двадцать лет жизни Шуры, казалось, не оправдывались. Она росла здоровой и весёлой в счастливой, благополучной семье, окружённая заботой и любовью.
Михаил Алексеевич Домонтович был высокий красивый мужчина с чёрными баками, с умными живыми глазами и выразительными чёрными бровями. Родился он в Черниговской губернии в 1830 году. Получив образование в Петровско-Полтавском кадетском корпусе, он в 1849 году начал службу в Петербурге прапорщиком в лейб-гвардии гренадерском полку. Карьера его развивалась успешно, особенно после окончания Императорской военной академии.
Михаил Алексеевич принадлежал к старинному дворянскому роду, основателем которого был знаменитый литовский князь Довмонт, княживший в XIII столетии в Пскове. После смерти в 1299 году князь Довмонт (который приходился зятем Александру Невскому) был причислен к лику святых. Народ его высоко чтил. У псковичей имеется множество легенд, песен и сказаний, составленных в честь доблестных походов Довмонта на тевтонских рыцарей. Мощи святого Довмонта и его победоносный меч хранятся в Псковском монастыре. Отец рассказывал Шуре, что, если кто-либо из рода Домонтовичей приезжал в Псковский монастырь, монахи в его честь звонили во все колокола. В детстве Шура очень хотела попасть в Псков, чтобы в её честь звонили колокола, но этой мечте не суждено было осуществиться.
Мать Шуры, урождённая Александра Масалина, была дочерью простого финского крестьянина, торговавшего лесом. Восемнадцатилетним юношей Александр Масалин босиком пришёл в Петербург из Нюслотской губернии и начал заниматься скупкой и продажей леса жителям Петербурга и казённым заведениям. Будучи энергичным и предприимчивым человеком, он быстро сумел сколотить себе состояние. Женившись в Петербурге на полурусской-полуфранцуженке Александре Крыловой, родом из остзейских губерний, Масалин вернулся в Финляндию, где на Карельском перешейке купил усадьбу Кууза и построил чудесный деревянный дом с белыми колоннами, напоминающий декорацию первого акта «Евгения Онегина». В доме были художественные паркетные полы, полюбоваться на которые приезжали архитекторы из Петербурга и Выборга.
Ещё большее восхищение вызывали дочери Масалина — Надя и Саша. Вместе с матерью они абонировали ложу в Итальянской опере в Петербурге, и гвардейские офицеры, посещавшие этот театр, восхищённо называли Масалиных «тремя северными красавицами». Здесь на одной из премьер Михаил Домонтович впервые увидел Александру Масалину и полюбил её с первого взгляда.
Подозрительный финский лесоруб, устроившийся к тому времени смотрителем богоугодных заведений, не верил в серьёзность намерений гвардейского офицера и запретил дочери видеться с Михаилом Домонтовичем.
Тут разразилась австро-прусская война, и полк Михаила Алексеевича был отправлен на зимние квартиры в Бердичев.
В это же время в богадельню, смотрителем которой был Масалин, нагрянула ревизия. От одного вида ревизоров Масалин побагровел и тут же умер от удара.
Александре Фёдоровне пришлось на скорую руку выдать дочерей замуж. Эпилептичку Надю — за недворянина Афанасьева, одного из тех архитекторов, которые приезжали смотреть на паркетные полы; красавицу Сашеньку за гражданского инженера Мравинского, заехавшего в Куузу, чтобы изучить систему вентиляции в подвалах масалинского особняка.
Крепкая и здоровая, с пышным, гармонически прекрасным телом, Александра Александровна за пять лет родила поляку Мравинскому троих детей.
Но однажды на общественном балу она вновь встретила Михаила Домонтовича и поняла, что не может без него жить. Развод в те годы был делом неслыханным. Пойти на это было актом большого гражданского мужества. Весь Петербург следил за ходом бракоразводного процесса. Дело могло затянуться на несколько лет, но помогли связи Домонтовича в Священном Синоде и медицинское свидетельство о беременности Александры Александровны от Михаила Алексеевича.
Так родилась Шуринька.
В особняке на Среднеподьяческой кроме Шуры и её родителей жили две её старшие сестры — Адель и Женя (брат Александр остался у своего отца Константина Мравинского), а также многочисленные приживалки: бабушки, тётушки, старые няни и прислуга «на покое». За стол редко садилось меньше пятнадцати человек. Для прислуги готовили отдельно.
Слуг в доме было много. Платили им в месяц от трёх до пяти рублей. Харчи полагались хозяйские, но спали все где попало: в коридорах, на скамейках в кухне, на сундучках в чуланчике. Зимой слуги ходили без пальто, накинув на плечи шаль или дешёвый платок. Летом ходили босиком.
Семью Домонтович считали передовой. Мать Шуры читала Жорж Санд[2], ходила без корсета и устраивала дома проветривания даже в лютый мороз.
Отца Шура любила больше матери. Это был добрейший человек, избегавший сквозняков и вида людских страданий. Дома он редко выходил из своего кабинета: или что-то писал, или беседовал с гостями в военных мундирах.
Когда Шуре было пять лет, началась русско-турецкая война. На стене детской висели картины, изображавшие турок, резавших маленьких детей огромными саблями. Но зато на другой стене висел портрет русского генерала Скобелева на белой лошади. Под портретом было написано, что генерал Скобелев освобождает болгар-единоверцев от турецкого ига.
В доме все ненавидели турок. И только Шурина гувернантка мисс Годжон с удивлением восклицала: «Почему вы, русские, так ненавидите турок? Они такие же люди, как и мы!»
Но Шура знала, что мисс Годжон так говорит, потому что она англичанка, а Англия не хочет, чтобы Россия дружила с болгарами.
Войне сочувствовали даже нигилисты. Нигилисты — это студенты, которые ходили в очках, а вместо пальто, как кухарка Маша, носили шаль, или девушки, которые коротко стригли волосы.
Отца Шуры в чине полковника Генерального штаба отправили на фронт. После его отъезда мать ходила грустная и тревожная. Она ждала от отца телеграмм, а если телеграмм не было, искала газету «Новое время», в которой печатали самые последние новости. Но когда новости были плохие, бабушки и тётушки прятали от мамы газету, а мама плакала.
28 ноября 1877 года пала турецкая крепость Плевна. На всех окнах Петербурга в этот вечер горели свечи. Шуре позволили не ложиться в обычное время, чтобы она могла полюбоваться иллюминацией и народным ликованием. Но из окна большой столовой она не видела никакого народа, кроме кучки пьяных, которых полиция вела в участок.
После подписания Сан-Стефанского мира родители решили, что теперь семья может наконец поехать к отцу в Болгарию.