Пусть на балконе и жена его, и чужие ненужные люди. Разве они их чувствовали, сознавали? Были только они и только эта знойная южная летняя ночь...
Откинется Александра на плетёное кресло, закроет глаза и ясно, отчётливо ощущает, что он здесь, близко. Стоит лишь протянуть руку. Но протянуть руки не смеет. А желание растёт, волнует. Знает, чует, что и он весь тянется к ней, томится. Откроешь глаза и под лунным лучом поймаешь его краденый взгляд, улыбку...
Засмеется... От счастья, которому нет слов, нет выражения.
Сидишь до полуночи. Говоришь. Молчишь. Споришь. А душа трепещет, ликует. И ждёт и верит, что впереди только счастье. Только новые радости...
— Ну, пора и домой.
Вздохнёт Александра. Не потому, что грустно, а просто от полноты радости, и начнёт прощаться.
— Мы вас проводим.
Провожают гурьбою по молочно-белой от лунного света дороге. Он тут. Близко. Чуть касается плечом. И это беглое прикосновение волнует и радует, как ни одна горячая ласка наедине.
У калитки — прощание. Лишнее пожатие руки, снова беглый, говорящий обмен улыбками.
Александра долго стоит в тёмном саду. Ей сейчас не хочется быть на людях. Сердце слишком полно. А ночь так дивна, так неповторно хороша. Взмахнуть бы крыльями и полететь туда, в то тёмное, зовущее, звёздное небо. Или побежать с горы, быстро, быстро, до самого их дома — вбежать и броситься ему на шею. Или...
Глупые, смешные, сладко волнующие, необдуманные, обрывочные мысли, желания...
Пахнет ночными южными цветами. Удушливо, остро.
Вернувшись в Петербург, она пыталась вновь с головой окунуться в работу, но мысли её были там, у озера, возле него.
Сначала она работала с тупой болью в сердце, преодолевая собственное равнодушие к любимому делу. Потом втянулась в него, общаясь с людьми, живущими теми же интересами, тревогами, сомнениями.
Она ловила себя на том, что за целый день ни разу не подумала, не вспомнила о нём. Не знала, радоваться или печалиться этому? Тоска по нему, знакомая, острая, охватывала только поздним вечером, когда после нервного трудового дня она возвращалась домой.
Там, в своей комнате, она как бы вновь была с ним. Она рассказывала ему о своих заботах, печалях, говорила, что безумно любит его. Говорила ему об этом в письмах, которых не отсылала. Ведь он был семейный человек, крупная историческая фигура, и такие письма повредили бы и его семейной жизни, и репутации. Поэтому переписка их носила сдержанный характер и лишь дотошный исследователь-психолог мог догадаться, что скрывается за этими казёнными фразами.
Рука так и рвалась написать: «Мне так тоскливо без тебя, так одиноко...» — а вместо этого на бумагу ложились сухие строки: «Усердно читают и вашу брошюру об Ибсене. Вы спрашиваете моё мнение о ней? Давно не читала подобной глубокой и вместе с тем тонкой литературной критики, совмещающей одновременно ширину социальных представлений с истинно художественным анализом. Читая эту статью, я впервые отдала себе ясный отчёт в той неудовлетворённости, которая всегда охватывала меня при знакомстве с произведениями Ибсена. Мне думается, что вы многим «объяснили» загадочного Ибсена, с его силой и красотой таланта и какой-то пустотой в мышлении. Ваша статья, несомненно, окажет оздоровляющее влияние на юношество, с удовольствием вижу, что ею зачитываются, её цитируют. Побольше бы таких произведений!»
Александра знала, что даже в этом официальном письме он ждёт от неё поддержки. На самом же деле его статью об Ибсене она даже не дочитала до конца: она показалась ей скучной и неактуальной. Общественность в те дни волновали другие события. Над страной сгущались революционные тучи.
Россия была разорена неудачной, позорной войной с Японией. Деревня гудела. То там, то тут вспыхивали крестьянские бунты. Бабы, крестьянки оказывали сопротивление царским властям, когда шёл новый рекрутский набор. Финансы были расстроены. Промышленники роптали на взяточничество чиновников. И в это тлеющее гнездо всеобщего недовольства искрой упала стачка на Путиловском заводе. Это было в рождественские дни 1904 года. Царское правительство со страхом почуяло: опасную игру затеяло оно с попом Гапоном, сделав его своим орудием. Рабочая масса защемила Гапона и пошла своим путём по классовой дороге. День за днём в гапоновских клубах-отделах шли митинги за митингами, принимались первые массовые резолюции рабочих в России, а растерянная полиция не знала, как ей себя вести, что делать.
Шестого января рабочие решили: «Идём к царю». Седьмого-восьмого готовились. Правительство металось в смятении. Сам царь с семьёй уехал в Царское Село.
Солнечным было девятое января. Солнечным и морозным. Со всех концов Петербурга нескончаемыми вереницами тянулась городская беднота к царскому дворцу. В эту трагическую минуту Александра была с рабочими.
Народ столпился у дворца и ждал. Ждал терпеливо час, второй: не выйдет ли царь? Кто примет петицию — петицию рабочих к царю?
Но царь не вышел. В ответ на мольбы безоружного народа заиграл сигнальный рожок. Непривычно и весело звонко зазвучал он в морозном воздухе.
— Что это? — спросила молодая работница, стоявшая возле Александры.
— Это сигнал для войска, чтобы лучше равнялись, — успокоил кто-то в толпе.
И снова ждали напряжённо, со смутной тревогой.
Новый сигнал. Чуть шевельнулись войска. А толпа улыбалась. Безоружная толпа переминалась от холода с ноги на ногу и чего-то ждала. Третий сигнал, и за ним... Непривычный раскат. Стреляют?
— Пустяки... — чей-то голос, — холостыми зарядами.
А рядом падают люди. «А нет же, не бойтесь, это случайность», — не верит народ. Но жандармы уже пускают лошадей галопом в атаку. В атаку на народ.
После январских событий революционная работа закипела с новой энергией и силой. Александра участвует в издании нелегальной газеты «Петербургская рабочая неделя», работает казначеем Петербургского комитета РСДРП, содействует объединению действий русской и финской социал-демократии.
На свидания с сыном времени не хватало. Счастье, что жила она теперь вместе с Зоей Шадурской. Они сняли квартиру на Фурштадтской, неподалёку от Стасовых. С Зоей было легко не только потому, что их связывали воспоминания детства и интерес к литературе и искусству. Зоя была своим человеком, партийкой. Без Зои Александра не справилась бы со своими делами: листовками, выступлениями, статьями. Милая, тихая, обожающая подругу, Зоя мужественно приняла на себя все бытовые хлопоты.
— Зоенька, милая ты моя! — говорила Шура, переполненная благодарностью к подруге. — Пропала бы я без тебя. Бегать бы мне целые дни голодной.
— Шуринька, я освобождаю тебе время для главного. Ты революции нужнее, чем я. Значит, помогая тебе, я служу революции.
Что-то сходное было в судьбах подруг. Обе из богатых дворянских семей. Обе отказались от благ лёгкой, бездумной жизни и пошли в революцию. Обе красивы, только Зоя чуть флегматична и немного склонна к полноте. И у каждой — сестра актриса. У Шуры — всемирно известная Евгения Мравина, у Зои — молодая, уже привлекающая внимание критиков драматическая актриса Вера Юренева.
Ночью в постели, разделённые тумбочкой и нешироким проходом между двумя кроватями, подруги заводят разговор о самом сокровенном.
— Так с кем ты теперь, Шуринька? — спрашивает Зоя.
— По душе мне ближе большевики с их бескомпромиссностью и революционностью настроения, но мои чувства к Плеханову не позволяют мне открыто осудить меньшевизм. Я стараюсь, чтобы обе фракции использовали меня для текущих заданий.
В июне 1906 года Александре было поручено передать вернувшемуся из эмиграции Ленину секретное письмо от Плеханова.
В конспиративную квартиру, где помещалась редакция нелегальной большевистской газеты «Вперёд», она вошла со двора, через кухню, и очутилась в большой комнате с двумя столами, заваленными бумагами. Ленин стоял в узком проходе между столами, держа руки в карманах брюк, и вполголоса разговаривал с Троцким. Едва Александра переступила порог, Ленин умолк и вопросительно посмотрел на неё:
— Товарищ Коллонтай? Вы к кому?
Она сказала, что принесла письмо, сейчас вынет его.
— Нет ли у вас ножичка или ножниц? Мне надо вспороть подкладку муфты.
— Попросите, пожалуйста, у товарища Крупской. — Ленин указал на дверь в соседнюю комнату.
Александра толкнула дверь и вошла в комнату, меньшую, чем та, где находился Ленин. Её встретила невысокая женщина с озабоченными глазами и закрученной узлом на затылке косой. Александре показалось, что три года назад в Брюсселе Крупская была в этой же светлой блузе и чёрной юбке.
Крупская достала ножницы, помогла Александре вынуть письмо из подкладки муфты и, извинившись, вышла.
Через несколько минут Крупская вернулась вместе с Лениным. Александра невольно приподнялась со стула.
— Что вы, что вы, товарищ Коллонтай! Сидите, пожалуйста, — остановил её Ленин. — Пришлось понервничать, пока доставили письмецо?
Александра видела, как Ленин внимательно рассматривает её.
Он прищурил левый глаз — близорукий, а дальнозорким правым, широко открытым, смотрел через растопыренные пальцы. У Ленина непроизвольно возникал этот жест: он корректировал таким образом своё зрение. На Александру он смотрел одобрительно: правильно, что оделась барынькой, за такой не увяжется шпик.
— А записочку вы нам доставили архиважную, — сказал, улыбаясь, Ленин. — Кстати, как здоровье Георгия Валентиновича?
Не ожидая такого вопроса, Александра зарделась.
Видя её смущение, Ленин решил сменить тему:
— А вы, однако, в чём же несли письмо, товарищ Коллонтай?
— В муфте, за подкладкой.
— Скажите пожалуйста, в муфте! — Но хвалить вслух не стал. Напротив, предостерёг: — А впредь не носите писем. Даже в муфте. Гхм... в муфте. — Лицо его осветилось улыбкой. — Запомните, товарищ Коллонтай: если уж так необходимо передать письмо, то лучше, чтоб оно было написано на очень тонкой бумаге. Чтоб было нетрудно его проглотить в случае необходимости. Да что я учу вас! Признайтесь, наверное, частенько глотали в школе шпаргалки? — И всё так же доброжелательно улыбаясь, отпустил Александру.