Мужья подхватывают жён под руку. Впереди вертлявая черноглазая девушка-текстильщица с огромными серьгами и шарфом, кокетливо наброшенным на голову. Идёт, покачивая бёдрами. «Местная Кармен», — решает Александра. Мужчины так и липнут к ней: то один, то другой пытаются подхватить её под руку, но она ловко выворачивается и бесцеремонно хлопает их по спине: «Чего пристаёте?!» Смех её дразнит, зазывает, и она будто тешится своей властью. А женщины шипят, перекидываются ядовитыми замечаниями.
— Чего ты с нами увязалась? Совсем ей здесь не место... Шлюха!.. — досадует кривобокая ткачиха.
Худая, со слезящимися глазами работница с мыловаренного завода выражается ещё сильнее. Должно быть, их слова доносятся до «Кармен», так как поведение её становится ещё более развязным, а мужчины довольны, поддерживают взятый ею тон...
Александра расспрашивает своих спутников о деятельности комиссии по охране детей. Оказывается, что Елена, так зовут черноглазую девушку, — активный член комиссии.
— Одно я в жизни выносить не могу, если бьют, истязают детей, — восклицает она.
— Ха-ха-ха! Товарищ Елена становится сентиментальной. Это забавно.
Мужчины хохочут.
— Что вы, мужчины, понимаете! Скоты вы, и больше ничего.
— Не гневайтесь, товарищ Елена; заключим мир на сегодняшний вечер.
— С вами-то?! Много о себе воображаете! — И она с такой силой отталкивает подхватившего её маленького, плотного человека, что тот ударяется спиной об стену.
Снова взрыв смеха.
— Дрянь! Потаскушка... — шипят женщины.
— Я буду не я, если не подыму вопроса об её исключении из группы... Это же позор для партии! — возмущается кривобокая ткачиха.
— Совершенно напрасно вы, товарищ Марта, так нападаете на Елену, — запальчиво вступается белокурый юноша в велосипедном костюме. — Елена — прекрасная душа. И вам это известно. Достаточно вспомнить, как она работала во время последней стачки... Вы сами тогда говорили, что её пример других заражал. Я не знаю другого человека во всей партии, кто был бы так отзывчив на чужое горе, как Елена...
— Отзывчива! На ухаживания она отзывчива!
— Неправда! — вскипает юноша и сердито хлопает по седлу своего велосипеда. — Это вы с вашими елейными указками мучаете Елену, оскорбляете её... Вы все хуже попов! Не смеете вы бранить Елену и обзывать позорными именами; она — партийный товарищ.
— Девка она, а не партийный товарищ, твоя Елена!
— А вы... вы — старая ханжа и лицемерка! Погрязли в вашей стародевичьей добродетели, потому что все мужчины на вас, кривобокую, плюют...
— Ах ты, молокосос! Я ханжа? Я лицемерка? Да я сейчас тебя...
— Не связывайся с ней, main Schatz! — Елена берёт под руку белокурого велосипедиста, и они вместе уходят. Мужчины пускают им вслед циничные замечания; теперь и они не щадят Елену.
На углу она оборачивается и, будто дразня, кричит:
— Желаю товарищам женщинам такой же приятной ночи, какая предстоит нам, с моим Schatz’oм...
В кнейпе по-субботнему оживлённо и многолюдно. Густой дым от сигар, запах пива, взвизгивание нестройного оркестрика, пьяные голоса, хохот, вскрики...
Александру сажают за круглый стол посреди зала. Рядом усаживаются члены актива. Возле стола суетится хозяин кнейпы, сам приносит вино, расставляет зелёные бокалы. Александру знакомят с жёнами редактора, председателя, казначея, «академика»[18]. Бесцветные лица, вульгарные фигуры, затянутые в жестокие корсеты, пёстрые шляпы, пёстрые блузки — явное намерение принарядиться.
— Что у вас делается в области охраны материнства? — пробует втянуть их в разговор Александра.
— «Охрана материнства»? — Женщины беспомощно переглядываются, ищут поддержки у мужей.
— Разве вы не работаете в организации?
— Где мне! У нас четверо детей... Сегодня и то опоздала на ваш реферат: у меня была большая стирка...
Разговор вертится на пустяках. Александра пытается перевести его на политические темы, на предстоящие в округе выборы, но её никто не поддерживает. Компания решила веселиться. Казначей отпускает шуточки, острит, жёны поощряют громкими взрывами смеха, мужья посмеиваются в свои стаканы.
— Отчего вы не пьёте? Разве вино не чудесное? После него на десять лет молодеешь, — пристаёт казначей.
— Голова заболит? Пустяки. Голова болит только от плохого, дешёвого вина, а я за этот стакан 75 пфеннигов заплатил: от такого вина голова только свежее делается...
После третьего бокала у него глаза становятся маслеными и шутки принимают весьма двусмысленный характер.
Александра расспрашивает соседа, академика, об условиях труда в данной местности. Сосед охотно вступает в беседу; он держится чуть-чуть в стороне от остальных и, кажется, щеголяет своими бонтонными манерами.
Оказывается, в Людвигсхафене сконцентрированы крупнейшие красильные и химические фабрики Германии. Отрасль весьма доходная для предпринимателей и весьма плачевная для продавцов рабочей силы. Ежегодно сотни рабочих умирают от отравления. Водянка стала профессиональной болезнью. Много несчастных случаев вследствие ряда санитарно-технических упущений, и далеко не все потерпевшие получают вознаграждение — трудно подвести под соответствующие параграфы. Ведётся агитация за девятичасовой рабочий день, но во многих случаях и восьмичасовой является слишком продолжительным...
Александра слушает с интересом.
— Хотите я вас проведу на один из наших крупнейших химических заводов?
— Конечно, хочу.
Они условливаются относительно дня, и вдруг Александра замечает злые, несчастные, ревнивые глаза жены, пятна на щеках...
«Господи, какая глупость!»
Минута колебания, досады — и Александра отклоняет предложение. Жена вздыхает облегчённо.
Тем временем действие вина усиливается. Мужья наваливаются плечами на жён, обнимают. Женщины хихикают, хмельными, поблескивающими глазками поглядывают на мужчин. Парочки «законные» обмениваются такими нежностями, от которых мужчины гогочут и хлопают себя по коленкам...
Александра незаметно уходит. В гостиницу возвращается на извозчике.
Утром стук в дверь.
— Вас спрашивает господин.
— Попросите его ко мне в комнату.
— Это невозможно. Потрудитесь сойти к нему вниз.
— Почему? Я желаю принять его у себя, в номере.
— У нас этого не разрешают. Одинокая дама не может принимать мужчин в своей комнате. Запрещено.
«Что за глупые порядки!»
Внизу ждал представитель партгруппы, тот, что встречал Александру на вокзале.
— Товарищ Коллонтай, у меня к вам дело. Арестован рабочий Мензель, ваш соотечественник. Не пойдёте ли со мной навестить его жену. Я сейчас иду к ней: надо успокоить женщину.
— Идёмте.
На улице большое движение — конец рабочего дня. Всюду кучки беседующих. Утреннее событие оповещается всем, кто ещё не прослышал о нём у фабричного станка.
Александра и её спутник сворачивают в узкий переулок. Низкие, старенькие домишки. Тускло светят редкие фонари. Безлюдно и пусто. Из раскрытого окна доносится стук швейных машин... Дальше — крикливые бабьи голоса. Сумерки придают переулку ещё более унылый безнадёжный вид...
— Здесь живёт самая беднота — те, что работают на дому. Фабричных тут мало, до фабрик далеко. Вот сюда. Не оступитесь — темно.
Через узкую дверь они входят в сырую тьму. Пахнет подвалом и луком. Александра с трудом нащупывает лестницу. Её спутник чиркает спичками...
— Ещё одну лестницу вверх и направо.
Ступеньки крутые, узкие. Звонок отсутствует, но дверь приотворена. Они входят в тёмный коридорчик, натыкаются на ящик, попадают во что-то мягкое...
— Кто дома?
Дверь отворилась. На пороге силуэт беременной женщины.
— Что вам надо? — спрашивает она.
Представитель партгруппы объясняет.
— Войдите, войдите! — Голос сразу становится дружелюбным. — Утешьте бедную женщину: с утра, как пришли ей рассказать об аресте мужа, не переставая ревёт... В ушах звон стоит от её плача. Фрау Мензель! Это к вам!
Беременная женщина пропускает их в комнату. Низкая комната посредине завешена ситцевой тряпкой, долженствующей заменять перегородку.
— Вот сюда, — и хозяйка любезно раздвигает «портьеру».
— Ой-ой! Ой-ой! — несётся не то плач, не то стон, и худенькая молодая женщина встаёт с корзины, на которой лежала, накрыв голову шалью; она тоже беременна. Глаза — огромные, чёрные, лихорадочные. Пышные, непослушные волосы завитками падают на заплаканное и всё же красивое, библейского типа, лицо.
— Чего плакать-то, — пробует ободряюще заговорить представитель партгруппы. — Дело не так скверно. Продержат два дня и выпустят. Ваш муж ведь ничего не сделал. Они его взяли просто потому, что под руку попал. Разве разберёшь в толпе?
Но фрау Мензель не слушает: накрыв голову серой шалью, она снова садится на корзину и плачет, плачет...
— Поговорите с ней по-русски, — советует спутник Александры.
— Пробую, но мы друг друга не понимаем; она говорит на смеси польского языка и жаргона.
— Комитет ассигновал вам денежную помощь, — переходит на деловой тон представитель партгруппы, — получите и распишитесь.
Выглянули чёрные глаза из-за шали, протянулась худая рука с тонкими, белыми пальцами и вдруг упала на корзину. Женщина опять завыла, заголосила, забилась...
— Вот так целый день! — качает головой квартирная хозяйка и идёт за водой.
Проходя мимо Александры, хозяйка таинственно манит её пальцем.
— Она — того, фрау Мензель, немного помешанная, — сообщает хозяйка шёпотом.
— Что вы! Просто огорчена, расстроена...
— Нет-нет, ведь это не только теперь, это у неё постоянно. Поссорятся с мужем, и как ссорятся-то! Кричат так, что я первое время всё за полицией бежать хотела. Думаю, убьёт он её или она его... У них не разберёшь! И плачет, и плачет. Я ей говорю: «Фрау Мензель! Пожалейте хоть ребёнка-то!