После этого разнообразного концерта многие знатоки музыки говорили, что русская колония давно уже не имела подобного эстетического удовольствия.
11 октября руководители немецкой федерации СПА устроили небольшое партийное собрание, на котором присутствовали все видные социалистические лидеры Нью-Йорка. Людвиг Лоре предложил резолюцию присоединения к Циммервальдскому манифесту. Против выступил Хилквит. Этот ревизионист утверждал, что дальнейшее общественное развитие пойдёт по пути «смягчения» и, поскольку наступит полоса без острых столкновений, незачем заботиться о перемене тактики, незачем готовить пролетариат к революции. «Циммервальд — коренное заблуждение!» Хитрая лиса Хилквит защищал Каутского, отвергал шаги, которые могли бы привести к разрыву с оппортунистами и к созданию Третьего Интернационала. Социал-патриоты смертельно боялись, что их исключат из Интернационала.
«Вас исключат сами рабочие массы, которые встанут на точку зрения классовой борьбы и призовут вас к ответу!» — с гневом воскликнула Александра.
Хилквиту всё же удалось взять верх: его поддержали другие правые, а также русские меньшевики, и, по их настоянию, после жарких споров резолюция о присоединении к манифесту была отклонена.
На другой день с помощью Лоре Александре удалось провести резолюцию о поддержке Циммервальда на собрании рядовых социалистов в Brooklyn Labor Lyceum, на котором присутствовало около тысячи человек.
После митинга к ней подбежал взволнованный Рид и долго тряс руку.
— Это грандиозно! — восклицал он. — Честно говоря, я не ожидал, что на твои лекции соберётся так много народу. Нью-йоркская публика избалована знаменитостями. Её трудно чем-либо удивить. Но мало этого. В обстановке усиливающейся милитаристской истерии принять резолюцию в поддержку Циммервальда! Да это же просто чудо! Ты разрушаешь влияние социал-патриотов, как маг и волшебник. Я уверен, что твой приезд целиком изменит развитие социалистического движения в Америке.
— Ты правда так считаешь? А мне казалось, что сегодня я была не на высоте. Не было того ощущения, что в тебя кто-то вселяется и учит, как сказать, чтобы было сильно и чётко.
— Александра! — Джон взял её за руку. — Когда мы сможем увидеться и обо всём спокойно поговорить?
Александра положила свою ладонь на руку Джона, но в этот момент какой-то сгорбленный седой старичок с палочкой вырвал из рук Рида тёплую ладонь Александры и принялся её целовать.
— Спасибо, сестрица, — шептал он дрожащим голосом. — Вы всколыхнули наше застоявшееся болото. Вы пробудили в душе забытые образы иной жизни, иных стремлений... Смотрю, как американцы в восторге беснуются от вашей речи, и думаю: «Наша, русская!» Родная вы наша!..
Плечи старика затряслись. Он полез в карман за платком.
— Простите, но я не знаю, кто вы, — прошептала Александра в растерянности.
— Борис Николаев. — Лицо у старика было строгое, но глаза ласковые, детски голубые. — Русские называют меня «дедушкой». Двадцать пять лет провёл я на каторге и в ссылке в Сибири. Бежал через Аляску в Америку. Работаю здесь мусорщиком в гостиницах... В серую, тоскливую жизнь изгнанника вы принесли праздник. Ваш огромный талант надо бы использовать как следует для России. Большие бы многотысячные митинги устроить и народ бы собрать для революции. Вот только, сестрица, объясните один вопрос. Вы сказали, что у рабочих нет и не может быть отечества, что у немецкого и русского рабочего больше общего, чем у их русских и немецких хозяев. А разве общий язык не объединяет русского рабочего с русским хозяином? Ведь тому и другому в детстве читали сказки Пушкина, они ходят по одной земле, смеются тем же шуткам...
— Видите ли, дедушка... — начала своё объяснение Александра.
— Что от тебя хочет этот старик, — прервал её Рид. — Что они все налетели на тебя?
— Джон, милый, ты видишь, что творится? — Александра указала глазами на окружившую её толпу слушателей. — Я себе совершенно не принадлежу. Сегодня после митинга встреча с руководством социалистической партии, а ночью я уезжаю в поездку по стране.
— Когда ты будешь в Портленде?
— В середине ноября.
— Я тоже там буду в это время. Обязательно тебя разыщу...
Рид хотел было ещё что-то сказать, но был оттеснён острыми локтями соотечественников Александры.
«Сквозь серую дымку тускло светит осеннее солнце. Ветер кружит, гонит облака пыли, прорываясь в щели электрички, и на остановках забрасывает пассажиров засохшими листьями.
Уныло, пустынно стелются убранные поля. Изредка мелькнёт ферма — хутор, серые дощатые двухэтажные дома голо торчат среди поля, сзади — хозяйственные постройки, колодец или пруд, над ним зелёная роща... И снова поля, поля... Что же тут американского? И эти бесконечные поля, и эта зелёная ракита над прудом, и эти серые деревянные домики — всё это напоминает скорее среднюю полосу России.
Изредка электричка прорывается сквозь местечко или «город», как здесь обозначают. Несколько безлюдных улиц с низкими, преимущественно деревянными домами, потом главная площадь, на которой красуется гордость города — шаблонно безвкусная парадная ратуша и многооконное вместительное здание школы, главная улица, конечно Маркет-стрит, с дешёвыми лавчонками и уже снова — унылые, опустевшие, осенние поля... Ничего типично американского! Где же начинается настоящая Америка?
Пожалуй, всего ярче останется в памяти предместье Сент-Луиса, где живут «чёрные». Но и оно разве не напоминает предместья европейских городов и даже не западноевропейских, а именно русских, кварталы, где ютится беднота? Пыльные улицы со скверными тротуарами, покосившимися деревянными домишками с ветхим крыльцом; рядом новый безвкусный дом с квартирами для дешёвых жильцов, много «салунов», или питейных заведений, куда ни одна порядочная женщина не заглянет... Вся разница в том, что на крылечках, на ступеньках ветхих лестниц сидят не русские бабы в платочках, а ширококостные негритянки с шапкой крепко завитых чёрных волос.
Между двумя соседками, занятыми развешиванием белья, ругань, хотя и несётся чётко и внятно, но ведётся на картавом негритянском наречии; в уличной пыли роются не полуголые белые, а полуголые бронзовые ребятишки, и, наконец, из школы с ранцами на плечах выбегают школьники не со светловолосыми, а чёрными, курчавыми головками с громадными, блестящими, как спелые черешни, глазами...
Боже, до чего надоело любоваться на окрестности. Надоели эти безумные скачки по Америке. А надо ехать всё дальше и дальше, без передышки, без отдыха.
Почему от Зои и Сани нет вестей? Ни от кого!.. Что наша партия? Как там Мишуля? Здесь ничего не узнаешь. Хочется назад, в тихий, уютный Хольменколлен, в Европу, в Европу. И не потому, что Америка не по душе, а потому, что здесь я в тисках, в кабале, не свободная, не вольная. Нанятая Дрейфусом. Он оказался типичным гешефтсманом: решил из меня извлечь всю возможную пользу. И посему мне не только не дают мною выговоренных свободных дней, но даже не обеспечивают и часа отдыха до начала собрания. Не говоря уже о том, что в день приходится говорить два и даже три раза. Ни единого вечера для себя. И такового не предвидится до декабря! Это жестоко и не по-товарищески! «Бунтовать?» Но это значит вредить делу, тому, ради чего я здесь, и наказывать ни в чём не повинных товарищей рабочих.
После напряжённой работы в Чикаго — десять собраний за одну неделю — всю ночь трястись на поезде, а в семь утра в Сент-Луисе — встреча. Товарищи уже за меня распорядились и везут показывать город. Это самое утомительное! Хочется умыться, отдышаться, почитать, подумать, просто отдохнуть. После американской железной дороги и полубессонной ночи голова кружится. Где там! Везут на автомобиле за тридцать миль показывать какую-то гору и Миссисипи. В семь часов вечера я в отеле. Наскоро моюсь, одеваюсь — и на собрание. На другой день два собрания, нет — три! На следующее утро в путь — я в Стаунтоне. Говорю вечером. Сегодня еду дальше и так до ночи воскресенья. В двенадцать часов ночи в воскресенье — я в Сент-Луисе опять, а утром в понедельник едет поезд на Денвер. Еду двое суток. Приезжаю лишь в 6.30 вечера, а в восемь — говорить. На другой день — опять говорить! А на следующее утро поезд уже мчит меня в Лос-Анджелес. И мчит трое суток. Приезжаю в 2.30, а в три часа собрание! И при такой смене впечатлений ещё напряжённая работа на самом собрании — надо победить националистов и социал-шовинистов. Надо провести резолюцию и т. д. Это же требует сил! О подготовке к выступлениям, об освежении мысли, чтении и думать нечего!.. Прибавить к этому усталость, ночные кошмары, когда перед тобой оживают верещагинские картины. Часто снится Либкнехт. Видела его выступающим с речью перед марширующими солдатами. Один из солдат выстрелил в него из винтовки. Карл схватился за сердце и зашатался. Я подбежала к нему, обняла, заглянула в лицо: это был Джон Рид. Мы стали целоваться и упали на землю. Возле нас лежали полусгнившие трупы. Я взглянула на своё тело — его у меня уже не было. Мы с Джоном превратились в два скелета с переплетёнными конечностями. Я дико закричала и проснулась с сердечной болью».
«НОВЫЙ МИР», ЕЖЕДНЕВНАЯ РАБОЧАЯ ГАЗЕТА, Нью-Йорк, 9 ноября 1915 г.
Нью-йоркская хроника.
Митинги товарища Коллонтай. Известная социалистка товарищ А. Коллонтай, видный член, антивоенной группы, совершающая теперь тур по всей Америке от имени германской социалистической федерации, в первых числах января возвратится в Нью-Йорк для выступления на лекциях и митингах. Товарищ Коллонтай — выдающаяся ораторша и писательница на английском, немецком, французском и русском языках. Все предложения о её лекциях и митингах должны направляться секретарю немецкой федерации американской социалистической партии по адресу: Ludwig Lore, 15 Spruce St, New York, N. Y.
«Опять поезд, опять духота, копоть, переполненный вагон и уже знакомые,