— Видите ли, деньги, поступающие от продажи презервативов, поставляемых фирмой Ганецкого, идут на финансирование «Правды». Выручка же от продажи женских гигиенических пакетов, лекарств и тому подобного используется для поддержки других изданий.
— Возможно. Но почему в записке Ленина, которую вы нелегально вывезли в Стокгольм для Ганецкого, говорилось, что средств не хватает, и содержалось требование срочно выслать деньги? Почему Ленин просит у Ганецкого, то есть у фирмы, поставляющей в Россию товары, высылать ему деньги? В коммерции я не очень разбираюсь, но, по-моему, должно всё происходить наоборот?..
Допрос был пустым и бесцветным, но после него возникла уверенность, что материалов у них не так много... то есть сфабрикованных, конечно, материалов.
Вскоре Александру навестил тюремный инспектор Исаев, из левых кадетов. Она не раз встречалась с ним на политических банкетах 1904 года, в эпоху «политической весны» Святополк-Мирского[29].
Исаеву было явно неловко видеть её заключённой. Он уверил Александру, что её старый знакомый — министр юстиции Зарудный — склонен заменить меру пресечения залогом, но есть лица (Керенский), которые решительно против проявления такой слабости.
— Главное препятствие в том, что правительство боится, как бы вы опять не стали выступать. Ваши речи и без того много народу перепортили. Это не моё мнение, это говорят другие. Вообще всё это очень странно и нелепо; ведь вы же все социалисты, и вы, и Керенский, и Авксентьев, и Церетели. Очень странно!
Кадету-либералу не охватить всей остроты борьбы социальных классов, не понять разворачивающихся путей революции!
Как только ушёл Исаев, в дверях появились две надзирательницы, нагруженные свёртками.
— Ну и передачу же вам принесли. Прямо оптовый магазин. Чего только нет! Булки белые, колбаса, консервы, масло, яйца, мёд...
И записочка: «Моряки Балтийского флота приветствуют товарища Коллонтай».
Значит, Центробалт не разбит? Значит, дух моряков не сломлен? Значит, оборонцы не победили? Остальное всё приложится!
На радостях она была готова заскакать по камере, как соседка-американка.
Александра забралась на стол. Страстно хотелось поглядеть, что там — за окном? Но видны были лишь крыши домов и кусочек пятого этажа жёлтого здания. Она прислушалась: из-за окна доносился гул городской жизни. Никакими мерами пресечения жизнь не остановишь. Даже если сотни людей томятся сейчас в тюрьмах, остались миллионы!
Через несколько дней в камере появился улыбающийся начальник тюрьмы.
— Поздравляю, — сказал он, протягивая Александре руку, — по распоряжению министра юстиции Зарудного вас отпускают под залог пяти тысяч.
— Кто же дал эти деньги?
— Ваши друзья. Максим Горький и инженер Красин.
За пять минут, с бьющимся сердцем, собрала она свои вещи.
Страничка жизни в камере 58 дочитана.
Решение о замене ареста залогом было принято в отсутствие Керенского. Когда премьеру доложили об изменении меры пресечения, он рассвирепел и немедленно, ночью же, распорядился о наложении домашнего ареста.
Только одну ночь удалось Александре поспать без охраны. Со следующего дня в её комнате круглосуточно дежурили двое милицейских с ружьём. Не отходили от неё, даже когда она мылась в ванне. Так продолжалось три недели до начала Демократического совещания, делегатом которого она была избрана.
Сумрачным был Петроград осенью 1917 года. Погода стояла дождливая и сырая, часто моросили дожди. В такие дни Петербург в былые годы всегда навевал тоску и уныние. Но в октябре 1917 года было не до погоды, она не чувствовалась, не воспринималась. Атмосфера была насыщена надвигающимися грозовыми событиями. Что ни день, настроение среди рабочих, матросов и солдат становилось решительнее, напористее.
В историческом цирке «Модерн» не было больше дискуссий с меньшевиками и эсерами. Эсеры и меньшевики в чуждом, враждебном массам Зимнем дворце группировали свои силы вокруг Керенского и его сподвижников. Цирк «Модерн» заполнял городской пролетариат, матросы с открытыми, честными взглядами, от которых веяло сильной волей, солдаты, гарнизонные и окопные, с обветренными лицами и упорной решимостью в глазах, работницы, в выражении лиц которых читалась готовность на все жертвы во имя революции.
Солдатская масса — вся большевистская. Для неё большевизм — это мир, земля, тучные скирды хлеба, сытый скот и выгнанные из насиженных дворянских гнёзд помещики.
Советы уже в руках большевиков. Партийные центры уже не столько руководили, сколько стремились придать организованную форму тому стихийно совершавшемуся революционному напору широких низовых масс, что властно единой классовой волей толкал пролетариат и обнищалое крестьянство на великий исторический акт.
10 октября в десять часов вечера, на улице Милосердия, на квартире меньшевика из сочувствующих Суханова, состоялось конспиративное заседание большевистского ЦК.
За круглым обеденным столом, под зажжённой висячей лампой расположились знаменитые революционеры: Троцкий, Зиновьев, Каменев, Свердлов, Сталин, Ломов, Бубнов, Коллонтай, Урицкий, Сокольников.
У занавешенного окна, нервно зажав в кулаке бородку, напряжённо вглядывался в темноту Дзержинский.
Возле Александры сидел какой-то незнакомый плешивый старичок с бритым лицом. Невольно отодвинувшись, она искоса изучала его. И вдруг в глазах незнакомца сверкнула лукаво-насмешливая улыбка.
— Не узнали? Вот это хорошо!
— Владимир Ильич!
Сердце наполнилось безмерной радостью: Ленин с нами!
Заседание началось с доклада Свердлова. Он сообщил о настроении солдат на разных фронтах.
Затем слово взял Ленин. Спокойно, буднично, деловито он объяснил необходимость подготовки масс к вооружённому восстанию.
Первым его энергично поддержал темпераментный Троцкий. Осторожный Сталин предложил дождаться Второго съезда Советов и действовать лишь в зависимости от его исхода.
Каменев и Зиновьев возражали против восстания. Они не верили, что массы пойдут за большевиками.
Голосование провели, когда уже стало светать. Десять человек были за вооружённое восстание. Против — Зиновьев и Каменев.
После голосования напряжение сразу спало. Жена Суханова принесла горячий самовар, сыр и колбасу. С Каменевым и Зиновьевым продолжали спорить, но уже среди шуток и дружеского подтрунивания.
В морях Дисгармонии —
маяк Унисон!
24 октября восстание началось. Центральный комитет принял постановление: все члены ЦК должны безотлучно находиться в Смольном (бывшем Институте благородных девиц, где теперь помещался большевистский штаб); Дзержинского командировать на почту и телеграф, чтобы обеспечить за революцией эти важнейшие пункты связи; взять под контроль железные дороги; организовать запасной штаб в Петропавловской крепости, на случай разгрома Смольного...
В Смольном, в комнате, на дверях которой висела дощечка: «Классная дама», шло расширенное заседание ЦК. Из выходящих на Неву окон дул порывистый, шквальный ветер.
Затаив дыхание, все слушали Ленина. В его приказаниях была такая ясность и сила, какая бывает у очень опытного капитана в шторм. А шторм был невиданный — шторм величайшей социалистической революции.
От сознания того, что этой ночью мир вступает в новую историческую эпоху, у Александры потемнело в глазах, и она уронила голову на стол.
Ленин недоумённо повёл бровями:
— Что с вами, Александра Михайловна?
— Извините, Владимир Ильич, это я от счастья.
— Бросьте мне сказки рассказывать. От счастья в обморок падают только героини бульварных романов. Это у вас от голода и переутомления... Товарищ Дыбенко, вот вам чайник, раздобудьте для товарища Коллонтай кипяточку и найдите какую-нибудь тихую комнатёнку, где бы она могла поспать часок-другой.
На чердаке они отыскали заброшенную комнату кастелянши. На протянутых от стены до стены верёвках висели фартуки, платья и панталоны исчезнувших неведомо куда институток. В комнате ещё сохранился запах стиранного белья.
Александра лежала на сундучке, в точности таком же, что стоял в чуланчике на Средней Подьяческой, и гладила затылок Дыбенко.
Сундучок из детства, железные ласки богатыря-пролетария, неужели это не сон? Когда-то в молодости она сочинила рассказ-грёзу о том, как сорокалетняя женщина влюбляется в мужчину, который младше её на семнадцать лет. И вот сейчас она изнывала от ласк юноши, с которым её разделяли семнадцать лет! Как отличить жизнь от грёзы!
— Паша, — шептала она, чтобы услышать свой голос и убедиться в реальности происходящего, — но ведь мне же сорок пять лет!
— Это ничего, — хмыкнул Дыбенко. — В сорок пять баба ягодка опять!
Её душа пела от счастья. В теле звучали не тронутые до сих пор струны. Музыка тела и пение души слились в унисон и завершились оглушительным аккордом.
Это был залп «Авроры».
ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ
Только ты, крестьянская, рабочая,
Человечекровная, одна лишь,
Родина, иная, чем все прочие,
И тебя войною не развалишь.
Потому что ты жива не случаем,
А идеей крепкой и великой,
Твоему я кланяюсь могучему,
Солнечно сияющему лику.
25 октября 1917 года. Серое промозглое утро питерской осени. Ночью Второй Всероссийский съезд Советов провозгласил переход власти к Советам рабочих и солдатских депутатов.
Казалось, что в этот день город должен ликовать. Но старый Питер ещё не уразумел всего величия совершившегося. Люди равнодушно спешили по своим маленьким, будничным делам — кто на работу, кто в очередь за продуктами. Безучастно взирали они на расклеенный по стенам декрет о создании Советского правительства — Совета народных комиссаров.