— Благотворительностью? Как это скучно! Моя мама тоже занимается благотворительностью. Для этого незачем за царя замуж выходить.
— Так что же вы хотите?
— Я хочу по-настоящему управлять. Хочу быть канцлером или хотя бы министром.
— Женщина-министр? Но это невозможно.
— Все говорят, что я упрямая и добиваюсь всего, чего захочу. Вот в прошлом году мама не хотела мне покупать верховую лошадь, а я настояла на своём, и этой весной она мне купила хорошенькую лошадку.
— Стать министром и уговорить маменьку купить лошадь — это разные вещи.
— В малом проявляется большое.
— Я могу вам предложить только своё сердце, сделать вас министром я не в силах.
— А кто в силах?
— Ну... революция.
— Значит, надо сделать революцию, тогда я осуществлю свои мечты.
— А что будет со мной, Александра Михайловна? Вы отрубите мне голову?
— А вы сами отдайте власть народу. Тогда не будет революции.
— Мне не позволит это сделать долг перед родиной.
Часы Пантелеймоновской церкви пробили два, и вскоре над густой листвой деревьев Александра увидела вздымающуюся громадину Троицкого моста.
— Мосты разводят! — воскликнула Александра. — Ваше императорское высочество, идёмте скорее смотреть.
По мосту через Лебяжью канавку они выбежали на Суворовскую площадь.
Стройная перспектива Троицкого моста, переходящего в Каменноостровский проспект Петербургской стороны, у них на глазах прерывалась, гигантский мост медленно раскалывался на две равные части, чтобы дать возможность балтийским судам пройти Неву и войти в крупнейшее в Европе Ладожское озеро.
Они долго стояли молча, не в силах отвести глаз от этого потрясающего зрелища.
— Как прекрасен Божий мир, — прошептала Александра.
— Господи, благодарю тебя за то, что ты даруешь нам блаженные минуты наслаждения плодами рук человеческих! — звонким голосом произнёс Николай, снимая фуражку.
С Ладоги повеяло прохладой, Шура, взяв Николая под руку, повела его к Марсову полю.
— По Мойке мы можем дойти до Конюшенной площади, а оттуда по Екатерининскому каналу вернёмся на Невский, — предложила Александра, когда они миновали Марсово поле.
— Я не люблю те места, — вздохнул цесаревич. — Там дедушку убили.
Шура смущённо замолчала, и они пошли вниз по течению Мойки.
Когда они дошли до Зимней канавки, Александра вдруг почувствовала усталость.
— Может, где-нибудь посидим, — предложила она.
— Здесь совсем рядом Зимний дворец, почему бы не отдохнуть там?
— О нет, нет, — запротестовала Александра. — Мне пора домой. Отдохнуть мы можем и в Александровском саду.
Дойдя до острого угла здания Министерства иностранных дел, они пересекли Александровскую площадь и вошли в протянувшийся вдоль Адмиралтейства Александровский сад.
Устало опустившись на первую же скамейку у входа, Шура достала из сумочки два яблока, одно взяла себе, а другое протянула Николаю.
— Спасибо, я не хочу, — поблагодарил он.
— Ну откусите. Маленький кусочек, — настаивала она.
— Но зачем?
— Я вас прошу.
Он подчинился и надкусил яблоко. Она сделала надкус с другой стороны.
— Теперь я засушу его и положу в свой альбом, чтобы навсегда сохранить память о сегодняшней волшебной ночи, — сказала Шура.
— Неужели мы больше никогда не увидимся? — Обеими руками взяв её узкую ладонь, он заглянул в бездонные голубые глаза Александры, но она вдруг поднялась со скамейки и подошла к стоящей у входа в сад статуе Афины Паллады.
— Правда, она хороша? — спросила Шура, любуясь мраморным изваянием.
— Вы ещё прекрасней, — ответил Николай, подходя к Александре.
— Что вы, я такая угловатая. Мама говорит, что где я ни повернусь, я обязательно что-нибудь задену.
— Ненаглядная моя душка, — прошептал наследник цесаревич, трогая губами её маленькое ухо.
— Ах, что вы, ваше императорское высочество, — вскрикнула Шура и бросилась прочь.
Он с трудом нагнал её в самом конце аллеи у статуи Геракла.
— Будьте моей женой! — запыхавшись, проговорил он и прислонился к постаменту.
— Ваше императорское высочество, ведь я вам не пара! — с отчаянием произнесла она. — Я дочь простого генерала.
— А я всего лишь полковник, — расхохотался Николай. В его смехе было что-то детское, наивное, чистое.
Шуре захотелось тут же его поцеловать, и она прижалась к нему. Так, обнявшись, они долго стояли у мраморного Геракла, пока её щека не почувствовала влагу. Николай плакал. Шура своим надушенным платком вытерла его слёзы и крепко поцеловала. Дрожащими руками он стал расстёгивать её платье.
— Эта аллея слишком хорошо просматривается, — сказала Шура, отстраняя его руку. — Идёмте в другое место.
Они свернули в боковую аллею и вышли на небольшую площадку, окружённую густыми деревьями.
— Видите, как тут уютно, — сказала Шура, ложась на скамейку. — Здесь никто нас не увидит.
— А чья это там голова в кустах? — неуверенно спросил Николай, снимая тужурку.
— Не бойтесь, это памятник Пржевальскому. Интересный был человек, между прочим. Я любила слушать его рассказы о странствиях по Центральной Азии. Он часто приходил к моему отцу.
— У вас такие знакомства! — прошептал Николай, обнимая её стан. — Теперь я начинаю верить, что вы когда-нибудь станете министром.
Она хотела возвратиться домой одна, но Николай настоял на том, что проводит её. Через Мариинскую площадь они вышли на Морскую улицу. В гулкой ночной тиши послышалось цоканье копыт. Их нагнала закрытая коляска и остановилась у соседнего с итальянским посольством дома. Из коляски вышел высокий господин в белом фраке и цилиндре. Николай вздрогнул и укрылся за колонной посольства, привлекая к себе Шуру.
— Спрячьтесь, — зашептал он. — Это Владимир Набоков, известный либерал. Он, кажется, здесь живёт. Я не хочу, чтобы он меня здесь видел.
— Ах, — вздохнула Шура, — как трудно быть царём! Всего надо бояться. У вас ещё меньше свободы, чем у меня, бедный мой Ники!
Шура прильнула к нему, и они, обнявшись, дошли до конца Морской, поднялись на Фонарный мост и по Фонарному переулку вышли на Екатерининский канал.
Когда они переходили мост, ведущий к Среднеподьяческой улице, Ники бросился перед Александрой на колени.
— Богиня! Одно твоё слово, и я брошу всё, и мы уедем в Ниццу, будем любить друг друга, и у нас будут милые дети, много-много детей.
— Нет, Ники, нет! — воскликнула она. — Я умерла бы от тоски при такой жизни. Я не могу жить в заточении, я создана для подвигов.
Она отцепила его руки, обвитые вокруг её колен, прислонила его обмякшее тело к перилам моста, жарко поцеловала в губы и не оборачиваясь побежала к дому.
Эта волшебная ночь действительно изменила её судьбу. Она поверила в свои силы, поверила в то, что в жизни она будет покорителем. Но когда перед её глазами вставали прекрасные, полные тоски голубые глаза Николая, её вновь начинали одолевать рыдания. О как она старалась забыть его! И чтобы окончательно вытравить образ Ники из своего сердца, в 1918 году на заседании ЦК Александра проголосовала за ликвидацию царской семьи.
ГЛАВА ПЯТАЯ
Вы мать ребёнка школьнических лет,
И через год муж будет генералом...
Но отчего на личике усталом —
Глухой тоски неизгладимый след?
Наконец настал день свадьбы. Шуре не верилось, что с сегодняшнего дня её будут называть «мадам Коллонтай», что она навсегда покинет родительский дом на Среднеподьяческой улице и расстанется со своей уютной светлой комнатой, где она учила уроки, писала романы и мечтала о великих подвигах. В этой же комнате жили Шурины друзья — маленькая жёлтая собачка без породы и канарейка Макс. Собачка почему-то терпеть не могла канарейку. Когда Шура занималась, Макс любил сидеть на чернильнице, а жёлтая собачка садилась на стул и впивалась в канарейку глазами. Выпуская Макса погулять по комнатам, Шура всегда выгоняла собаку. Но в суматохе свадебного дня Шура забыла об их вражде, и когда она вошла в свою комнату, то увидела на подушке неподвижное тельце Макса.
— Забери от меня эту бессовестную, подлую собаку, — обезумев от ужаса, закричала она матери. — Я не хочу её больше видеть, она убила мою канарейку.
— Ты сама виновата. Если ты не умеешь смотреть за животными, как же ты будешь ходить за своими собственными детьми?
— Мне нет дела до каких-то детей. У меня погибла канарейка, — воскликнула Шура и зарыдала.
Когда настало время надевать белое атласное платье с длинным шлейфом, как у Маргариты Наваррской из оперы «Гугеноты»[13], Шура вдруг начала чихать.
— Вот видишь, — опять стала её бранить мать. — Зачем тебе понадобилось сегодня утром в такую холодную погоду скакать с Владимиром на острова? Придётся отложить свадьбу.
Шура запротестовала и поспешно отправилась в церковь. К счастью, во время венчания она не чихала. Но когда после холодной церкви она вернулась в тёплую комнату, насморк разыгрался вновь. Убедившись, что у дочери жар, Александра Александровна категорически запретила ей танцевать и велела тотчас же лечь в постель.
После полуночи Владимир ушёл вслед за гостями, а Шура улеглась на свою кровать, положив голову на подушку, на которой утром погибла канарейка.
После свадьбы молодые уехали в Тифлис к матери Владимира Прасковье Ильиничне. Через много-много лет племянница Владимира напишет члену Советского правительства Александре Коллонтай:
«Живо припомнился Ваш приезд с дядей Володей к нам в Тифлис. Как мы, дети, искренне были уверены, что перед нами не просто молодая жена нашего дяди, а какая-то воздушная, лучезарная фея из сказки! До чего Вы были восхитительно красивы! Кроме того, мы бессознательно воспринимали то молодое счастье, ещё ничем не омрачённое, ту необыкновенную любовь, какую вы оба излучали каждый миг пребывания у нас».