– Записывай: это я убил комполка Клещева.
– Что?! – Улыбка сразу сползла с Танькиного лица.
– То-то и оно, – тяжело вздохнул Митрич и, долго не рассусоливая, приступил к делу. – Это все Клавдия, повариха из госпиталя, виновата. Любовь у ней, видишь ли, ко мне проснулась. Вот я, как всегда, и отправился в лесок. Она баба замужняя – конспирацию надо соблюдать. Просьба женщины для Митрича – закон! Ты это не записывай. Ее не надо впутывать.
Танька и так ничего не писала. Она вообще пока всерьез не воспринимала пьяный бред Митрича и слушала просто из вежливости.
– Хорошо-хорошо…
– «Хорошо!» – передразнил ее Митрич. – Ничего хорошего! Мне в полку надо было быть, самолет налаживать, а я хороводы на сеновале водил.
Митрич на секунду задумался, а потом продолжил:
– О чем это я?… Ага! Иду, значит, обратно! Знаю, что все за столом отдыхают – Вася, Клещев…
Митрич понял, что наболтал лишнего.
– Ты это тоже не записывай. Таня кивнула.
– Хорошо, а вина-то ваша в чем? – продолжала сдерживать смех Шапилина.
Митрич опять поднял палец к небу.
– Во! Теперь записывай. Техник почесал небритую щеку.
– Ключ там гаечный под самолетом мы с Василием Иосифовичем видели. Мой ключ… А потом утром пришло сообщение о крушении. Вот и думаю я теперь: может, я чего по пьянке-то забыл.
Митрич в отчаянье махнул рукой.
– Вот, газета, как жизнь-то иногда поворачивается. Жил, никому не мешал, и вот на тебе – преступник!
К концу рассказа Митрич почти протрезвел и вдруг заплакал.
– Человека я угробил, понимаешь, доча…
Глава 14
В читальном зале дома Пашкова рабочий день близился к завершению. Пожилая библиотекарша подняла глаза на висевшие на стене часы, ожидая, когда же стрелка перемахнет через отмеренный трудовым законодательством восьмичасовой рубеж. В зале находился единственный посетитель, который вот уже несколько часов корпел над подшивкой старых газет. На какое-то время женщина отвлеклась, чтобы положить в тумбочку под столом чайник и кружку, а затем шаркающей походкой направилась в зал спровадить запоздалого посетителя.
Однако там было пусто, и только раскрытые газеты продолжали лежать на столе. Библиотекарша удивленно огляделась, пожала плечами и пошла выключать свет.
Когда в здании погасла последняя лампочка и стихли шаги, из-за дымохода неработающей печи появилась чья-то тень. Вспыхнул карманный фонарь, и его луч осветил настороженное лицо Варфоломеева. Прокравшись через весь зал, он открыл дверцу конторки, за которой еще недавно сидела библиотекарша, и начал внимательно изучать ящики с картонными формулярами.
За окном кабинета на площади Дзержинского раздавались приглушенные звуки трамвая и гудки машин. Один из следователей долго и молча наблюдал за тем, как постовой на площади отчитывает запоздалого прохожего, попытавшегося пересечь улицу в неположенном месте. Затем следователь развернулся и так же молча уставился на небритого Осепчука, который сидел посередине комнаты на табурете, щурясь от яркого света настольной лампы. Выглядел Осепчук плохо: голова перевязана, все лицо в царапинах. Второй офицер НКВД, проводивший допрос, между делом щелкал кнопкой лампы, то включая, то выключая ее.
– Итак, Осепчук, как вас завербовали, понятно. Хотя мы еще проверим, не сами ли вы сдались в плен. Перейдем к самому главному: зачем вас забросили в Москву?
Осепчук перекрестился.
– Ей-богу, не знаю. Моя задача была доставить рацию, выйти на связь и ждать указаний.
Выключатель на лампе щелкнул, и яркий свет ударил ему в лицо.
– И никого из группы вы больше не знаете? – прозвучал новый вопрос. – Странно, Осепчук!
Диверсант инстинктивно заслонился одной рукой, а другой – опять перекрестился.
– Ну, ей-богу же, не знаю! Первый раз всех видел в самолете, но нам запретили общаться друг с другом, – пояснил он. И, чуть погодя, добавил: – Только двое старших все время переговаривались.
Офицеры насторожились.
– Что за старшие? Опишите. Осепчук замялся.
– Люди как люди. Мне, правда, показалось, что они не наши…
Лампа опять вспыхнула.
– Осепчук, вы тоже давно не наш! – сквозь зубы произнес один из дознавателей. – Что значит «не наши»?
– Ну, не русские! – выпалил диверсант. – Речь у них какая-то правильная, как будто по книжке читают. И рожи – не наши… не ваши… не наши…
Следователи невольно рассмеялись:
– А рожи-то туг пр ичем?
– Уж больно холеные, – подобострастно взглянул на них Осепчук.
– А вы, Осепчук, оказывается, наблюдательный. Ваши бы таланты да на благое дело.
Выключатель щелкнул снова, но лампочка на этот раз не выдержала и перегорела. Офицер поднялся и потянулся, разминая затекшую спину.
– Но мы вас все равно расстреляем, – зевнул он.
Осепчук сглотнул и отвернулся к окну. Офицер поправил портупею, подошел к нему вплотную, поставил ногу на табурет и, нагнувшись к самому лицу, медленно произнес:
– Жить хочешь?
Осепчук поднял глаза и вдруг с вызовом спросил:
– Кто ж не хочет?
– Тогда будешь делать все, что мы тебе скажем. Осепчук с готовностью кивнул.
– В начале допроса вы сообщили, – следователь опять перешел на «вы», – что ближайшая связь через кондуктора трамвая «А»? Так?
– Так.
– Что дальше?
Осепчук облизнул пересохшие губы.
– С 16 до 1б.15в пятницу я должен буду купить у него… у нее… билет и попросить всю сдачу гривенниками.
– Что должна ответить кондуктор?
– «У меня с мелочью, милок, как всегда, напряженка, но так уж и быть, помогу».
– Где должна произойти следующая встреча?
– На остановке, которая окажегся первой после разговора. Ровно через сутки.
– С кем?
– Не знаю. Следователи переглянулись.
– Осепчук, вы отправитесь на встречу и сделаете все, что нужно. Рядом будут наши люди. Допустите хоть одно неверное движение, они вас уничтожат на месте. Вы меня поняли?
Осепчук вздохнул:
– Чего тут не понять…
Казалось, все было предусмотрено до мелочей. Оперативники дождались, когда Осепчук запрыгнет в вагон трамвая, и только на следующей остановке вошли сами. Двое расположились на передней площадке, а один – на задней, так чтобы не терять диверсанта из виду. Когда вагон тронулся, из переулка появилась черная машина и поехала за трамваем.
Осепчук тем временем протиснулся к кондуктору – миловидной женщине лет тридцати. Она взяла смятую трешку, привычным жестом оторвала билет и полезла в сумку за сдачей. Осепчук набрал в грудь воздух и медленно проговорил:
– Дайте, пожалуйста, всю сдачу гривенниками, позвонить надо.
Женщина вскинула на него глаза и уже собиралась что-то ответить, как вдруг трамвай резко затормозил, и все пассажиры повалились на пол. Раздались недовольные крики и проклятья в адрес вагоновожатого. Осепчук, упавший вместе со всеми, поднялся и вновь повторил свою просьбу:
– Дайте, пожалуйста, всю сдачу гривенниками, позвонить надо!
Взгляд кондукторши заметался с вагоновожатого на Осепчука. Народ стал напирать:
– Мужик, у тебя чего, заело? Взял билет – отползай в окоп.
Осепчук не двигался с места. Пот выступил на лбу несчастной кондукторши, и она ни с того ни сего закричала:
– Какие гривенники?!! Нет у меня гривенников! Ничего нет, проходи!!!
Это было совсем не то, что ожидали Осепчук и оперативники, внимательно прислушивавшиеся к разговору. Кто-то с подножки сострил:
– Да ему не гривенники нужны. Это он так тебя охмуряет!!!
В вагоне послышались смешки. Кондукторша злобно глянула на Осепчука, тот не двигался с места:
– Ну что встал, как столб? Вали отсюда, а то милицию крикну!
– Дайте всю сдачу гривенниками, позвонить надо! – в третий раз повторил свою просьбу Осепчук.
Сзади протиснулся матрос-инвалид:
– Браток, а может, ты контуженный? Осепчук даже не повернулся в его сторону.
– Ты куда звонить собрался? Кащенке или 03? Так там бесплатно!
Кондукторша, чтобы быстрее отделаться от Осепчука, выгребла всю мелочь из сумки:
– На, подавись!
Руки ее тряслись, мелочь сыпалась сквозь пальцы. Осепчук, машинально взяв деньги, быстро протиснулся к выходу и спрыгнул на ходу.
Еле устояв на ногах, он обернулся и посмотрел на уезжающий трамвай. Кондукторша оживленно разговаривала с пассажирами и в его сторону даже не глядела…
После окончания рабочей смены Надежда, так звали кондуктора, вышла за ворота трамвайного парка и быстрой походкой направилась по Шаболовке в сторону Калужской заставы. За ней незаметно двинулась «на-ружка». Пару раз Надежда останавливалась: то поправить прическу, глядя в витрину магазина, то завязать шнурок на грубом кирзовом ботинке. Пройдя мимо неприметной подворотни, она неожиданно замерла на месте, удивленно развернулась, присела, попыталась встать, ухватившись за водосточную трубу, и рухнула на асфальт. Державшиеся на почтительном расстоянии оперативники не сразу поняли, что с Надеждой что-то не так. Первым к ней бросился проходивший неподалеку пожилой гражданин, похожий на профессора. Он нагнулся над упавшей женщиной, а затем резко распрямился и сделал остальной «наружке» призывный жест рукой. Под левой лопаткой Надежды торчала рукоятка финского ножа.
Двое оперативников бросились в подворотню, мимо которой только что прошла Надежда, но в проходном дворе не было ни души.
О катастрофе с кондукторшей Шапилину доложили через час. Еще через 15 минут в квартире Казариных раздался телефонный звонок, и помощник тестя приказал Лешке явиться на экстренное совещание особого сектора.
Не успел он выйти из дома, как тут же столкнулся с Верой Чугуновой.
Вера была в вечернем наряде с глубоким декольте и выглядела просто ослепительно.
– Привет, экспонат, – поздоровалась Вера. Алексей замедлил шаг.
– Привет, у тебя что, спектакль?
– Нет, Казарин. Мы с Петром Саввичем идем в театр. Ты ведь отказался.
– А Петр Саввич здесь при чем? – удивился Казарин. Он искренне не понимал, как можно одновременно вести экстренное -заседание и идти в театр.