Прибытие рыцарей
1. Действующие лица
Призыв папы Урбана услышали все европейцы. Рекламный слоган «так хочет Бог» не оставил равнодушными не только простолюдинов, но и феодалов. Рыцари собирались гораздо дольше, чем голытьба. Что вполне объяснимо. Нужно было снарядить войска, призвать вассалов, раздобыть денег.
Опасность для Византии со стороны этих людей была гораздо выше. Пришлось иметь дело уже не с толпами оборванцев, а с правильной армией. К счастью, эта армия была раздроблена. Единого командования не существовало. Этим и хотел воспользоваться Алексей. Он затеял тонкую игру, каждый промах в которой мог стать смертельным.
В Европе работала разведка византийцев. Агенты наводили справки об участниках крестового похода. С другой стороны, сами участники вели разведку через своих людей и слали письма Алексею Комнину, чтобы подготовить почву.
Давайте и мы вслед за византийскими разведчиками посмотрим, кто принял участие в походе крупных феодалов на мусульманский Восток.
Рыцарей Северной Франции возглавляли знаменитые и могущественные рыцари. Самым блестящим был граф Гуго Вермандуа. Он приходился младшим братом французскому королю Филиппу I. И кстати, был наполовину русским. Его матерью являлась Анна Ярославна — королева Франции. Свои владения Гуго приобрел благодаря удачному браку. Он женился на наследнице графства Вермандуа. Однако честолюбивый вельможа мечтал о большем. Его манили сокровища Востока. Первое время Гуго считался негласным вождем похода. Но быстро обнаружилась неприятная правда. Гуго Вермандуа был легкомыслен и недалек. Он начал с того, что отправил Алексею I хвастливое письмо (его цитирует Анна Комнина), в котором говорилось: «Знай, император, что я — царь царей и самый великий из живущих под небом. Поэтому, когда я прибуду, ты должен встретить меня с подобающей торжественностью и оказать прием, достойный моего происхождения». Даже если допустить, что рассуждения о могуществе и «царственности» Гуго — это выдумка Анны Комнины, которая цитирует пресловутое письмо по памяти, все равно общий тон послания писательница уловила верно. Гуго был ставленник папы. Папа даже вручил чванливому графу золотой стяг Св. Петра. А это значит, что между Гуго и римским понтификом существовала договоренность. Понтифик пообещал графу светскую власть над Иерусалимом. Что пообещал в ответ Гуго — неизвестно. Вскоре выяснится, что граф — глуповат и тщеславен. Он утратит всякий авторитет.
Другим могущественным владетелем севера Франции, который принял крест, оказался Роберт II, граф Фландрский. Это был сын благочестивого Роберта Фриза. Атлет и рубака, он любил сражения, но ему недоставало ума, как и графу Вермандуа.
Среди северных рыцарей выделялся Стефан (Этьен, если произносить его имя по-французски), граф Блуа и Шартра. Стефан-Этьен претендовал на то, чтобы стать вождем крестового похода. С самого начала он плел интриги против Гуго Вермандуа. Одно время они увенчались успехом, и сеньор Блуа был признан вождем крестоносцев. Но очень скоро обнаружилось, что таких желающих слишком много.
Список самых крупных участников похода, происходивших из Северной Франции, завершает герцог Нормандский Роберт. Это была редкая бездарность даже на фоне остальных болванов и хвастунов. Роберт приходился старшим сыном Вильгельму Завоевателю и должен был унаследовать английскую корону. Однако венец монарха на мрачном и малолюдном острове его не прельщал. Поэтому принц удовольствовался титулом герцога Нормандского. Веселое герцогство с его винами, женщинами и безропотным крестьянством некоторое время развлекало его. Но Роберт быстро промотал доходы Нормандии. Крестовый поход стал для него спасением. Герцог заложил Нормандию своему брату — английскому королю Вильгельму II Рыжему — за 10 тысяч марок серебром. Похоже, Вильгельм II был гомосексуален. Его не прельщали нормандские женщины. Но он был бережлив. Ему очень хотелось завладеть богатым герцогством. Поход Роберта Нормандского в Святую Землю оказался подарком судьбы. Не нужно было ни воевать, ни подсылать убийц. Богатое герцогство само пришло в руки.
В то время Франция фактически включала два народа — северный и южный. Это были две ветви одного дерева, вроде русских и украинцев. Даже разговорный язык на севере и юге отличался довольно сильно. На юге он назывался лангедок, а на севере — лангедой. Южные рыцари шли в поход отдельно от северных.
Самым сильным правителем юга Франции был Раймунд, граф Тулузы и Прованса. Его владения превосходили по своему богатству и многолюдности жалкий домен французского короля. Тем не менее Раймунд, согласно феодальной иерархии, подчинялся носителю французской короны. Поход на Восток был способом вырваться из этой зависимости. Понятно, что граф Тулузский не желал подчиняться и своему коллеге Гуго Вермандуа. Армия, которую Раймунд повел в поход, была самой многочисленной. Некоторые хронисты насчитывали в ней 300 тысяч человек. Естественно, это не меньший бред, чем 170 тысяч византийцев, осаждавших Диррахий. Но воинов у Раймунда имелось действительно много. Может быть, тысяч тридцать, не считая прислуги. По тем временам это — огромная армия. К нему присоединились вассалы и союзники, включая отряды христианских пиренейских царьков, которые ютились тогда по берегам реки Эбро.
Раймунд отличался умеренной набожностью, рассудительностью и выделялся богатством. Но он был южный француз и не имел никакого авторитета на севере. Вследствие этого графу тоже не удалось возглавить крестоносную вольницу.
Участие немецких рыцарей в крестовом походе было гораздо более скромным. К авантюре примкнул всего один крупный владетель. Правда, очень могущественный. Это был герцог Нижней Лотарингии — Готфрид Бульон. (Или, на французский манер, Жоффруа. В его владениях жили французы и немцы. Первые звали своего герцога Готфрид фон Бульон, а вторые — Жоффруа де Буйон.) Вместе с ним в поход выступил его брат Бодуэн (или Балдуин) Брабант, будущий граф Эдесский и король Иерусалимский. Были в этом войске и другие знатные рыцари — графы Геннегау и Сен-Поль, Моне, Туль… Их полный список приводит средневековый хронист Гийом Тирский. Но мы не будем утомлять читателя. Скажем лишь, что в числе участников похода оказался еще один Бодуэн — де Борг, родственник Бульонов. Этому Бодуэну также суждено было стать сперва графом Эдессы, а затем королем Иерусалима.
Такое большое число знатных сеньоров объясняется просто. Герцогство Нижняя Лотарингия занимало обширные территории. Оно включало Люксембург, часть современной Бельгии, Северной Франции, Нидерландов и Западной Германии. Готфрид Бульон вел родословную от Карла Великого и считался верным сторонником германских королей.
Герцогом Нижней Лотарингии назначил Бульона король-сатанист Генрих IV. Готфрид преданно служил своему сюзерену-дьяволопоклоннику. В свое время Бульон воевал на стороне Генриха с папой Григорием — «святым сатаной». Что не мешало герцогу оставаться добрым католиком. Он откликнулся на призыв освободить Гроб Господень одним из первых.
Почему римский император (он же германский король) Генрих IV позволил Готфриду уйти в поход? Сатанисту Генриху было глубоко плевать на святой гроб и всю христианскую атрибутику. Во время «черных месс» он издевался над католическими святынями, бормотал «Отче наш» задом наперед и целовал между ног свою русскую жену, внучку Ярослава Мудрого, используя ее обнаженное тело как алтарь для своих бесчинных действий. И вдруг — его вассал отправляется освобождать Гроб Господень. Возможно, король хотел нейтрализовать французов в крестовом походе. Если так, это удалось. Постепенно Готфрид завоевал популярность среди крестоносцев. Он не стремился к званию верховного предводителя крестоносного воинства. Но и не терпел над собой власти французских принцев. Иными словами, служил своему королю-сатанисту даже во время священного похода.
Но хватит о Готфриде и немецких безобразиях. Следует упомянуть еще одно действующее лицо драмы. В крестовый поход отправился норманн Боэмунд Тарентский — сын Роберта Гвискара. Наверно, при этом известии Алексею I стало не по себе.
После смерти могущественного отца Боэмунд утратил власть и влияние. Главную часть апулийских владений Гвискара унаследовал его младший сын от Сигельгаиты. Но наследник не отличался талантами отца. Лидерство среди потомков д’Отвилля захватили графы Сицилии.
Боэмунду не нашлось места в этом мире. Его стихией были интриги. Он захотел попытать счастья за морем. Праздношатающихся воинов среди норманнов по-прежнему имелось в избытке. Боэмунд снарядил армию. Была у него заветная мысль. Если обстоятельства сложатся благоприятно, попробовать захватить Византию. Благочестием он не отличался. О том, что такое верность и элементарная порядочность, — не знал. Боэмунд Тарентский надеялся склонить на свою сторону родных по крови французских рыцарей. Он не питал надежд стать их предводителем, для этого норманну не хватало знатности и богатства. Но натравить на Византию — вполне мог.
С такими людьми предстояло иметь дело Алексею в ближайшие годы. Впоследствии Анна Комнина вспоминала, что время крестового похода стало самым тяжелым для императора.
Считается, что история должна быть беспристрастна. Но нам часто приходится давать оценки тому или иному поступку. При описании Крестовых походов европейцам достается больше негативных оценок, чем ромеям. Это не значит, что одна из сторон была хороша, а другая — плоха. Но они были разными. А следовательно, не могли понять друг друга. Если пользоваться терминологией Льва Гумилева, Крестовые походы — это контакт на суперэтническом уровне. В них участвовали три суперэтноса: мусульманский, православный и католический. Представители всех трех конфессий относились друг к другу враждебно или, во всяком случае, настороженно.
2. Гуго Великий приносит присягу
То, что очевидно для современных историков, вовсе не было таковым в XI веке. Представим, как тяжело пришлось Алексею Комнину. Возникло множество вопросов. Какова численность армии крестоносцев? Кто главный? С кем договариваться? Император понял это далеко не сразу. К тому же две стороны видели реальность по-разному. Для Алексея она была такова: прибыли наемники, которые рвутся в Палестину. Следовало взять с них присягу и обеспечить контроль над территориями, которые захватят рыцари. Для рыцарей дела обстояли иначе. Они прибыли для спасения Византии, а встретили могущественного императора, который требовал с них каких-то вассальных клятв.
Изначально Алексей имел дело с Гуго Вермандуа как с предводителем крестоносцев. Вероятно, папа Римский в своих посланиях императору представил графа вождем похода.
«Царь царей» Гуго Вермандуа благополучно прибыл в Италию, встретился с папой. Графа теперь прозвали Гуго Магнус — то есть Гуго Великий. Под этим именем он вошел в средневековые хроники. Покинув Рим, Гуго Магнус явился в Южную Италию и достиг Бриндизи. Оттуда направил в Диррахий своих послов и герольдов, дабы оповестить ромейских чиновников о своем прибытии.
Было сделано все для того, чтобы продемонстрировать внешний блеск. Причем в буквальном смысле. Послы Гуго явились в полном вооружении, в раззолоченных латах. Они сообщили дуке Иоанну Комнину, правителю Диррахия:
— Да будет тебе, дука, известно, что господин наш Гуго вот-вот прибудет и что он несет с собой из Рима золотое знамя Святого Петра. Знай также, что он — глава всего войска франков. Поэтому приготовься принять его и войско так, как подобает его достоинству.
Статус для средневекового феодала — это главное в жизни. Его значение можно видеть по чванству нынешних российских чиновников, которые переживают примерно ту же стадию эволюции, что и представители рыцарства в глухое средневековье,
Дука Иоанн Комнин ответил в самых изысканных выражениях, что все подготовлено к визиту столь славного повелителя и Гуго ни в чем не будет нуждаться. Вермандуа сел вместе со своим воинством на корабли и вышел в море. Но Адриатика сыграла с ним злую шутку. Разыгралась буря. Жестокий шторм, обычный в этих местах, раскидал корабли. Многие суда потонули. Корабль, на котором плыл Гуго, выбросило волнами на берег в окрестностях Диррахия. Здесь злосчастного графа Вермандуа встретили ромеи. Они вежливо приветствовали французского феодала и молвили:
— Дука Иоанн Комнин ждет твоего прихода и очень хочет видеть тебя.
Гуго Магнус немедленно потребовал коня. Один из ромеев спешился и передал своего скакуна графу. Гуго проследовал в Диррахий. Здесь Иоанн Комнин встретил графа с распростертыми объятиями, устроил пир в его честь и… арестовал вместе со свитой. Это стало неожиданностью для всех. Иоанн проявил инициативу. Так сказать, воспользовался подарком судьбы в интересах Ромейской империи.
Формально приличия были соблюдены. Вермандуа считался гостем императора Алексея. Дука быстро обменялся письмами с императором. Гонцы мчались на почтовых. Вопрос был такой: как поступить с Гуго Великим? Базилевс распорядился доставить франка в столицу, но так, чтобы тот не столкнулся с прочими крестоносцами. Иоанн дал графу охрану, чтобы тот добрался до Константинополя. Анна Комнина пишет об этом так: Иоанн Комнин предоставил Гуго Великому «волю, но не полную свободу». Зачем такая таинственность? Вскоре все объяснилось.
Гуго прибыл в столицу Ромейской империи. Там он удостоился пышной аудиенции во дворце. Подобные встречи описывает византийская «Книга церемоний», написанная в X веке. Столетие спустя мало что изменилось. Мир полон условностей. Император должен был соответствовать своему статусу. Тем более в общении с иностранцами. Лишь в XX веке, да и то на короткое время после русской революции, отношения между правителями станут более просты и демократичны. Что касается Византии, то в художественной форме ту же «Книгу церемоний» красочно переложил Вальтер Скотт. В своем романе «Граф Роберт Парижский» писатель живо рисует прием крестоносцев в тронном зале византийских императоров. Здесь мы видим и золотой трон, поднимающийся вверх с помощью хитроумных машин, и рычащих металлических львов по бокам трона. При тогдашнем отсутствии кино и дефиците спецэффектов зрелище должно было произвести сильное впечатление.
После официального приема Алексей встретился с Гуго наедине. На таких встречах обсуждались главные вопросы и принимались решения. Во время разговора императора с графом стало ясно, ради чего Алексей затеял всю многоходовую комбинацию с арестом Гуго, доставкой графа тайными тропами в Константинополь и пышным приемом с рычащими механическими львами и летающим троном. Алексей задумал добиться от крестоносцев очень многого. Император пояснил, что окажет пилигримам поддержку. Обеспечит их продовольствием, кораблями для переправы, даст вспомогательные войска и проводников. Но не бесплатно. Взамен рыцари должны дать присягу, что все отбитые у мусульман города перейдут под власть византийцев. Что касается добычи, ее предполагалось делить поровну.
Любопытно, что западные историки до сих пор осуждают Алексея I за его стяжательскую позицию. От европейцев, для которых понятия выгоды и торгашества вошли в плоть и кровь, слышать подобные обвинения просто смешно. Тем более что аналогичные примеры с участием католиков нареканий не вызывают. Вспомним Четвертый крестовый поход (1202–1204). Венецианцы тогда предоставили пилигримам флот и еду. Взамен потребовали баснословную сумму в 80 тысяч марок серебром. Когда рыцари не смогли расплатиться, их отвезли грабить Константинополь. В качестве платы венецианцы получили от победивших крестоносцев четверть Византийской империи. Поступок грязный, его осуждали. Но отнеслись к Венеции с пониманием. Выгода есть выгода. Никто не объявлял венецианцев исчадиями ада. А вот требования Алексея сочли коварными и неуместными. Налицо политика двойных стандартов. То, что позволено своим, католикам, считается недопустимым для православных.
Со своей стороны, император считал, что правда на его стороне. Да, он просил западных герцогов прислать наемников. Даже с папой пытался договориться об этом. Но папа затеял свою игру с крестовым походом. Алексей хотел извлечь выгоду из этого предприятия для своей империи. Стороны не поняли друг друга.
Алексей выбрал Гуго для переговоров опять же вследствие ошибки. Узнав, что граф Вермандуа обладает знаменем Св. Петра и претендует на титул «царя царей» (или как там он звучал на самом деле в передаче Гуго?), Алексей решил, что его визави действительно является главным среди крестоносцев. Следовательно, если заставить его принять вассальную присягу, все проблемы с прочими крестоносцами будут быстро улажены. Действительность показала, что это не так.
Гуго не стал ломаться. Обстоятельства складывались не в его пользу. Граф принес клятву, хотя был разочарован. Он выступил на Восток для того, чтобы избавиться от опеки своего старшего брата — короля Франции. И вот теперь из одной формы зависимости попал в другую. Но что было делать? Гуго присягнул Алексею и стал его «homo» — то есть человеком, вассалом. Во Франции такая клятва называлась «оммаж» (то есть «хоммаж», признание себя человеком короля за определенные земельные владения).
Но проблемы с оммажем остальных рыцарей были отнюдь не решены. Недалекий и чванный Гуго постепенно утратил среди крестоносцев всякий авторитет. К тому же значительная часть его армии утонула во время шторма. А политики в те времена (как и сейчас) ценили только силу, которая измерялась деньгами и войском. Сила Гуго Великого изрядно уменьшилась. Никто из крупных владетелей ему не повиновался. Это означало, что Алексею придется договариваться с каждым вождем крестоносцев в отдельности.
3. Декабрь 1096-го
Тем временем на Балканах появлялись все новые армии крестоносцев. Через пару недель после Гуго Великого на полуострове объявился со своим войском Боэмунд Тарентский. Ему сопутствовала удача. Отплыв из Бари в конце октября, он благополучно высадил армию на твердой земле и к началу ноября был готов идти дальше. Еще 12 лет назад он приходил в эти места как завоеватель. Теперь шел как друг и союзник. Правда, в его дружбу никто из ромеев не верил. Несомненно, Боэмунд сочетал во время похода функции военачальника и шпиона. Он внимательно наблюдал за ромеями, изучал местность и был готов к любому повороту событий. Вместе с ним на Балканы прибыл его племянник — Танкред д’Отвилль. Этот человек получил незаслуженную известность из-за того, что был воспет в поэме Торквато Тассо «Освобожденный Иерусалим». Реальный Танкред имеет со своим литературным тезкой столь же мало общего, как бретонский маркграф Роланд — с героем поэмы Ариосто. Племянник Боэмунда был отчаянный головорез — грубый, хитрый, алчный. Таковы были типичные предводители норманнов, высадившиеся на Балканах.
Вместе с тем Боэмунд почему-то задержался в Албании. Причины, как всегда, неизвестны. Может быть, он ждал прибытия еще каких-то отрядов.
Следом за Боэмундом, примерно через месяц, на Балканы переправилось войско брабантских рыцарей. Графство Брабант входило в состав Нижней Лотарингии. Предводительствовал этим отрядом Бодуэн, брат Готфрида Бульона. Сам Бульон выбрал сухопутную дорогу и маршировал через Венгрию.
Византийцам Бодуэн почему-то не верил. Возможно, его настроил против них Боэмунд. Норманн делал все, чтобы обеспечить Алексею Комнину «плохой пиар» среди крестоносцев. Возможна еще одна гипотеза. Бодуэн узнал, что Гуго Великого ромеи увезли в неизвестном на правлении. Правитель Брабанта боялся повторить судьбу графа Вермандуа. Из этого следует, что у Бодуэна было слишком мало людей. Анна пишет, что полторы тысячи.
Так или иначе, брабантский граф задумал высадиться в безлюдном месте и обойти византийцев. Видимо, он хотел соединиться с Боэмундом и дальше продолжать путь уже вместе. Но Бодуэну не повезло. Он наткнулся на весь ромейский флот во главе с Николаем Мавро-Катакалоном. Стояла ясная зимняя ночь. На календаре было 6 декабря 1096 года. Эскадры сошлись. Завязалось жестокое сражение. Во время битвы множество подвигов свершил молодой ромейский офицер Мариан Мавро-Катакалон, сын Николая. Он даже ранил самого Бодуэна. Наконец ромеи одолели. Граф Брабантский попал в плен с остатками войска и был препровожден в Царь-город, где феодала заставили присягнуть Алексею Комнину.
Одновременно по суше двигался грозный брат Бодуэна — Готфрид Бульон. Под его флагом собралось 10 тысяч конницы и 70 тысяч пехоты, сообщает Комнина. Цифра неправдоподобно велика. Ее смело можно делить на десять.
Прежде всего Бульон столкнулся с венграми. Те не питали к крестоносцам никаких нежных чувств. Слишком хорошо помнились бесчинства голытьбы. Однако Готфрид смог уладить конфликт. Он вступил в переговоры с королем Кальманом, договорился с ним, что не допустит грабежей, и спокойно прошел Венгрию.
Южной границей Венгерского королевства была река Дунай. За нею лежал византийский город Белград, а дальше фема Болгария. В нее входили, главным образом, современные Македония и Восточная Сербия. Готфрид форсировал Дунай и вошел в византийские владения. Здесь он узнал о почетном аресте Гуго Вермандуа и о клятве, которую вынужден был дать «великий» граф. Эта новость взбесила Бульона. Он ни минуту не сомневался, где свои, а где чужие. Своим был французский граф, ставший жертвой коварства ромеев. Чужим — православный ромейский император.{54}
Вернемся к Бульону. Арест графа Гуго дал отличный повод разграбить владения византийцев. Головорезы Бульона этим воспользовались. Многие селения во Фракии были разорены. Наконец, 23 декабря 1096 года, Готфриде оравой благочестивых рыцарей прибыл под стены Константинополя. Стояла сырая промозглая погода. Лил дождь со снегом. С моря дул ветер. Рыцари, их слуги, шуты, сопутствующие любовницы и проститутки (словом, все подряд) испытывали страшные лишения и дискомфорт. По этой причине они грабили местность и издевались над жителями. Правда, вскоре наступил религиозный праздник, и это ненадолго спасло византийцев. «В ту пору, — с поразительной наивностью пишет Гийом Тирский, — приблизился торжественный день Рождества Господня, и потому наши князья определили между собой во имя религии воздержаться в течение тех четырех дней от грабежа и всякого насилия». Все-таки прекрасно, что пиар в Западной Европе изобрели довольно поздно. Иначе мы лишились бы таких чудесных в своей откровенности картин, которые передают нравы тогдашнего европейского рыцарства.
Крестоносные полчища были гораздо многочисленнее, чем норманны, высадившиеся на Балканах 12 лет назад под началом Роберта Гвискара. Но и Византия стала другой. Алексей I восстановил армию, а его мать с помощью разных махинаций привела в порядок финансы. Удар рыцарей византийцы могли встретить градом ответных ударов.
Алексей собрал отряды, какие только мог, и расставил их от южного берега Босфора до Константинополя с тем расчетом, чтобы они задержали движение крестоносцев, если это понадобится. Могли бы крестоносцы взять Константинополь еще тогда, в 1097 году, как они то сделали столетие спустя? Может быть. Но в 1204 году византийцы были раздроблены на несколько партий и враждовали друг с другом, несмотря на то что враг стоял у ворот столицы. Во времена первого Комнина ситуация была совершенно другой. Общество, армия, бюрократы — все сплотились вокруг Алексея. Этот решительный человек сумел повести нацию за собой. Да и рыцари не проявляли решимости.
Сам император сочетал силу и дипломатию. Только так можно было вести себя по отношению к рыцарям. Алексей демонстрировал дружелюбие и подчеркивал, что не хочет конфликтов. Но в то же время твердо настаивал на своих требованиях, которые подкреплял войсками, стягивавшимися под стены Константинополя.
Ситуация казалась напряженной как никогда. Император мало спал, много времени проводил на ногах. Анна Комнина была убеждена, что именно тогда ее отец заболел ревматизмом, от которого будет страдать в последующие годы.
4. Сражение под стенами столицы
Алексей поставил перед собой двойную задачу: как можно быстрее спровадить крестоносное войско в Малую Азию, но прежде заручиться присягой у Готфрида и других могущественных сеньоров. Рядовые рыцари должны были первыми переправиться на малоазийский берег, а господа — принести клятву и отплыть вслед за ними. В этом случае Готфрид и его соратники остались бы без охраны. Тогда Алексей смог бы вести с ними переговоры с позиции силы.
Но Бульона нельзя было упрекнуть в простодушии. Он тянул время и ждал прибытия остальных участников предприятия, включая Боэмунда Тарентского. Сам Боэмунд, отмечает Анна Комнина, тайно лелеял мысль стравить византийцев с «графами» — то есть с предводителями крестоносного войска. «Ибо если Петр Пустынник с самого начала предпринял весь этот огромный путь, чтобы поклониться Гробу Господню, — замечает писательница, — то все остальные графы, и особенно Боэмунд, питая старинную вражду к самодержцу, искали только удобного случая отомстить ему за ту блестящую победу, которую он одержал над Боэмундом, сразившись с ним под Ларисой». Некоторые русские византинисты считают византийцев излишне мнительными. Они, мол, видели в рыцарях врагов, а не друзей. Другие примирительно списывают разногласия между ними на взаимное непонимание. Но думается, что Анна Комнина и ее отец гораздо лучше разбирались в нюансах тогдашней политики, чем кабинетные ученые современности. Основания для опасений были. Разве не эти норманнские рыцари пытались захватить Византию под началом Роберта Гвискара? Разве не они грабили Фракию еще месяц назад, позабыв о цели крестового похода? Разве не эти рыцари отказывались уплыть в Малую Азию и почему-то стояли под стенами Константинополя? Напряжение нарастало.
Как раз в это время Боэмунд направил Готфриду письмо с хулой на Алексея Комнина. Текст замечательного послания привел в своей книге Гийом Тирский.
«Знай, благороднейший из мужей, — говорилось в письме, — что тебе пришлось иметь дело со злейшим зверем и негоднейшим человеком, который некогда решился не быть правдивым и чистосердечным и преследовать до смерти всеми способами латинский народ. Со временем ты убедишься, что мое мнение о нем справедливо. Я же знаю злобу греков, их упорную и непреодолимую ненависть к латинскому имени… Отступи к Адрианополю… А я в начале весны поспешу к тебе… и окажу содействие против безбожного владетеля греков».
Из этого письма мы можем проследить истоки мифа о византийском коварстве и злобе. Заметим, что противники Алексея отнюдь не отличались прекраснодушием. Они преследовали свои цели. Шла большая игра.
Алексей понимал, что нужно договориться с частью рыцарей, чтобы нейтрализовать остальных. Начались интенсивные переговоры.
Царь несколько раз пытался вызвать Бульона в Константинополь, чтобы герцог принес присягу. Готфрид игнорировал приглашения, вел себя все более недружелюбно и по-прежнему отказывался переправить войска в Малую Азию. Император содержал его войско, доставлял припасы. Ситуация складывалась двусмысленная. Может быть, строптивый Бульон ждал подкреплений, чтобы развязать открытую войну? Тогда Алексей оказался бы в глупом положении. Он сам кормил армию, которая осадила бы Константинополь.
Царь приказал сократить снабжение рыцарской армии продовольствием. В ответ рыцари возобновили грабежи. Переправляться никто и не думал. Клясться императору в верности — тем более. Алексей выслал отряды наемных туркмен, чтобы защитить сельское население от набегов рыцарей. Несколько крестоносцев были убиты в этих схватках. Рыцари пришли в ярость. Ведь всем ясно, что, когда они убивают простолюдинов, — все справедливо. Крестьян тогдашние дворяне за людей не считали. Это были потомки рабов — сервов. Но если за это убивали самих рыцарей — совершалась величайшая несправедливость. Корпоративная солидарность брала верх, и «благородные» шли наказывать провинившихся. Вот и на сей раз рыцари вооружились и готовы были выступить на Константинополь. Они искренне верили в свою правоту и не чувствовали себя виноватыми. Хотя пришли на чужую землю, стали ее грабить и убивали живущих на ней людей — таких же христиан, как и они сами.
Рыцарей винить не в чем. Это была их психология. Действовать иначе они не могли. Их можно было остановить только силой оружия. Удивление вызывают историки XX века, в том числе русские, которые сочувствуют рыцарям и скептически комментируют сочинение Анны Комнины в том смысле, что она пытается выгородить своего коварного отца, который мутил воду и пытался заставить благородных воинов Запада принести какую-то бессмысленную присягу. Я далек от того, чтобы идеализировать Алексея Комнина. Он натворил много черных дел. Но не он пришел на земли Запада. Не он грабил европейские деревни. Поэтому в данном случае Алексей и его империя стали жертвами агрессии. Можно лишь приветствовать ум и находчивость Комнина, который смог отвести угрозу от себя и своей страны.
Итак, вооруженное войско крестоносцев стояло у ворот Царя-города. Противостояние достигло пика. Император еще пытался решить дело миром. Действовал через вассалов Готфрида. Они были вызваны в царский дворец для новых переговоров. Получили взятки (или обещания щедрого вознаграждения). После этого Алексей потребовал от своих гостей, чтобы они уговорили Готфрида принести вассальную клятву. «Этот разговор, — пишет Анна, — занял много времени из-за природной болтливости латинян и их любви к долгим речам». В лагере крестоносцев тотчас распространился слух, что вассалы Готфрида арестованы. Это стало последней каплей. Рыцари потребовали вести их на штурм Царя-города. Готфрид Бульон не возражал. Началась открытая война между ромеями и крестоносцами. Боэмунд Тарентский мог торжествовать: сбывались его самые смелые мечты. Католики были в одном шаге от сказочных богатств Византии. Нападение произошло в четверг, 13 января 1097 года.
Первым делом рыцари обрушились на императорские поместья возле Серебряного озера (Аргира лиман по-гречески) под стенами столицы. Дым пожарищ видели из дворца Влахерны в северо-западной части Константинополя. Алексей перебросил войска на прилегающий участок городских стен. И очень вовремя. Рыцари кинулись на штурм Влахернских ворот и укреплений, примыкающих к одноименному дворцу. Крестоносцы не имели осадных орудий, но полагались на свою многочисленность. Конечно, это было ошибкой. Гарнизон столицы пребывал в готовности. Алексей не верил своим нежданным «друзьям» с Запада.
Рыцари тем временем силились поджечь Влахернские ворота. В столице началась паника. «Городской сброд Византия, — пишет Анна, — трусливый и не знающий военного дела», был шокирован приближением врага. Столичные бюрократы, преданные царю, принялись «стенать и плакать». Анна не называет имен, но весьма вероятно, что среди них находился ее дядя Исаак Комнин. Он и его сотоварищи шептались, что пришло возмездие за давний заговор против Никифора III Вотаниата, когда мятежные войска Алексея разграбили Царь-город. Теперь это же готовы сделать рыцари. Вот она — Божья кара. Вспоминали, что Алексей Комнин, возглавлявший мятежников, тоже вошел в столицу в четверг в 1081 году. В этом усматривали зловещее совпадение.
Но Алексей не поддался панике. Он не собирался сдавать неприступную столицу без боя. Все, кто был способен носить оружие, сбежались к императорскому дворцу и ждали приказов. Алексей невозмутимо сидел во дворце на троне в полном парадном облачении. Он ободрял своих соратников словом и взглядом и отдавал ясные приказы о том, как держать оборону. Эта невозмутимость царя приободрила византийцев. Из мелкого человека с присущими ему недостатками Алексей превратился в имперский символ. А значит, выбрал единственно верную модель поведения.
Царь запретил делать вылазки из города, а велел только обороняться. Впоследствии Анна Комнина напишет, что отец опасался начала «братоубийственной бойни» между христианами. Но это явный пропагандистский трюк. У базилевса не было уверенности в победе. Поэтому он ограничился обороной. Одновременно к рыцарям пошли византийские парламентеры.
Побойтесь Бога, — говорили они. — В этот день он принял мученическую смерть на кресте за всех нас. Если вы хотите сражаться, отложим дело до понедельника.
Рыцари сочли это малодушием. Они чувствовали в себе силы уничтожить врага. Так почему бы не сделать это? Арбалетчики крестоносцев метали тяжелые стрелы-«болты», стараясь поразить защитников стен. Несколько болтов даже долетели до дворца. Алексей невозмутимо продолжал совещание с «родственниками и свойственниками». Было крайне важно сохранить спокойствие. Император приказал кесарю Никифору Мелиссину расставить стрелков на стенах и убивать наседавших рыцарей.
Византийцы могли противопоставить западным арбалетам тугие луки с обратным изгибом. Это страшное оружие не уступало европейскому, но обладало более высокой скорострельностью. Впрочем, Анна пишет, что император велел по возможности воздержаться от убийства и метать стрелы мимо. Но это тоже могло быть позднейшей пропагандой. Ясно, что Алексей не желал полномасштабной войны. Но и миротворцем он не был. Сомнение же слова Анны о приказе стрелять мимо вызывают вот почему. Часть воинов царь все-таки отправил на вылазку. Они вышли из ворот Св. Романа и инсценировали контратаку. В числе этих воинов были копейщики и конные стрелки. Они обстреляли рыцарей, целясь в коней, и легко ушли от погони. Несколько воинов Готфрида пали в этом бою, пронзенные стрелами. Ромеи понесли незначительные потери, в основном ранеными.
Тем временем кесарь Никифор Мелиссин, который славился как искусный стрелок, показал, на что способен. Кесарь, «как Геракл, слал смертельные стрелы из бессмертного лука», сообщает Анна Комнина. Он натягивал лук до уха. Подобная выучка достигалась с помощью многолетних тренировок. У византийцев оставалось уже не много воинов, владевших таким искусством.
Кесарь обладал прекрасным зрением. Обычно он бил без промаха. А тут словно играл с врагом, заставляя его прятаться и отступать. Однако один из вражеских арбалетчиков принялся высмеивать Мелиссина. Кесарь не выдержал, позабыл все инструкции и выстрелил в «дерзкого и бесстыдного латинянина». Крестоносец закрылся щитом. Но он не знал, какое страшное оружие — византийский лук. Стрела пробила щит, пригвоздила руку к телу и пронзила бок врага. Арбалетчик замертво свалился наземь. Выстрел произвел громадное впечатление на воинов Бульона. В то же время возмущение рыцарей не знало границ. Они подняли дикий вой. Началось яростное сражение.
Алексей позабыл все прежние приказы и вывел войска сразу в нескольких местах. Вылазки, конные атаки, перестрелки следовали одна за другой. В то же время византийцы не принимали ближнего боя. Рыцари несли потери. Но они шли вперед, а пространства для маневра у византийцев не было. Судьба сражения висела на волоске. Вероятно, рыцари готовы были прорвать оборону и войти в город. Тогда Алексей ввел в бой личную гвардию «бессмертных» и отбросил врага. Кончилось тем, что рыцари отступили под выстрелами византийцев. Бестолковый штурм провалился. Ночь разделила сражавшихся.{55}
Это поражение только усилило неприязнь рыцарей к коварным ромеям. Собственно, коварство воинов Алексея состояло в том, что они не дали себя разбить по назначенным рыцарями правилам.
Был и еще один вывод, который могли сделать крестоносцы, если бы сохранили способность к анализу событий. Ромеи стали гораздо сильнее и искуснее на поле боя, чем десять-двенадцать лет назад. Их древняя доблесть никуда не делась, а военные учебники, которым было по нескольку сотен лет, не утратили актуальности. Перед рыцарями были не беззащитные православные толпы, а опасный и хитрый противник, с которым лучше не связываться. Поэтому Готфрид Бульон решил прекратить бой и пойти на переговоры.
5. Клятва Бульона
Император тоже пошел на компромисс. Он отпустил Гуго Вермандуа. Граф явился в лагерь крестоносцев и, к великому удивлению Готфрида, стал советовать ему принести вассальную клятву Алексею. Неясно, что двигало графом. Может быть, он получил от императора крупную взятку. Или считал несправедливым, что поклялся только он один, а остальные рыцари оказались умнее. О многом говорит диалог между Готфридом и Гуго, который мы приведем ниже.
Итак, «великий» граф прибыл к герцогу. Тотчас выяснилось, что мнимый арест Вермандуа — для рыцарей только повод напасть на византийцев, но не причина. Готфрид Бульон молвил с презрением, обращаясь к Гуго Великому:
— Ты вышел из своей страны, как король, с большими богатствами и войском, но сам низвел себя с такой высоты на положение раба. А теперь, будто совершив великий подвиг, ты советуешь сделать то же и мне.
Гуго ответил Бульону:
— Нам надо было оставаться в своей стране и не зариться на чужую. Но мы дошли до этих мест и нуждаемся в покровительстве императора. Нас не ждет ничего хорошего, если мы не подчинимся ему.
Это были очень верные слова. Кажется, на Гуго снизошло озарение. Но Готфрид Бульон все еще надеялся на победу в импровизированной войне против византийцев. Вермандуа ушел, ничего не добившись.
До Алексея дошли тревожные известия. К Царю-городу приближались новые войска крестоносцев.
Подкрепления приходили и к самому базилевсу. Соотношение сил опять изменилось в его пользу. Но завтра рыцари вновь получили бы перевес. Нужно было решиться на какой-то поступок. От этого решения зависела личная судьба Алексея и судьба империи. В эти дни он мог потерять все, чего добился за пятнадцать предыдущих лет.
Собрав войска, император приказал выйти из Царя-города и напасть на франков. Кажется, Алексей сам руководил этой вылазкой. Он продумал операцию до мелочей. Лично расставил полки, назначил командиров, поставил задачи. Атаковать врага должны были лучшие из лучших. Ведь сражаться предстояло с рыцарями, перед военным искусством которых Алексей преклонялся. Но он уже был знаком с западными военными технологиями и тактикой ведения боя. Больше того: он разбил рыцарей в большой войне с норманнами. Почему бы не попробовать еще раз?
Битву под стенами Царя-города никто не описывает толком. Западным хронистам стыдно за то, что византийцы одержали победу. А византийцам нечем хвастать. Они сражались с крестоносцами. Зачем портить отношения с Европой, напоминая об этом лишний раз?
Битва продолжалась целый день. Базилевс изматывал рыцарей стрельбой и маневрами. К вечеру лотарингские отряды побежали. Ромеи праздновали победу.{56}
Готфрид отступил. Так что о победе рыцарей говорить не приходится. Предводителям рыцарского войска было о чем задуматься. Они оказались во враждебной стране перед сильно укрепленным городом, который защищала прекрасно организованная византийская армия. Готфрид понял, что ему не удастся взять Царь-город. Военные действия создали бы проблему обеспечения рыцарей продовольствием. Их ведь кормили «коварные» византийцы. Если бы крестоносное войско лишилось припасов, герцог рисковал бесславно погубить себя и своих людей под стенами православного города. Позор случился бы на всю Европу.
А император Алексей I по-прежнему был открыт для переговоров, предлагал подарки, деньги и требовал только одного — присяги на верность. Подумав, Готфрид покорился обстоятельствам. Он согласился встретиться с императором и принести ему клятву. Вот ее содержание в передаче Анны Комнины: «все города и земли, а также крепости, которыми он овладеет и которые принадлежали Ромейской империи, он передаст под начало того, кто будет назначен с этой целью императором». Иными словами, Алексей Комнин гнул свою линию. Он приглашал всего лишь наемников с Запада. Они пришли. Император готов был щедро расплатиться с ними за службу. И ждал, что рыцари захватят для него восточные города.
Бульон поехал к Алексею на переговоры. Но, как и прежде, не доверял ему. Поэтому император отдал заложника. В рыцарский лагерь отправили ребенка — маленького Иоанна Комнина, сына базилевса. Рыцари держали мальчика у себя до тех пор, пока Готфрид и его соратники находились в Константинополе.
Алексей принял герцога во Влахернском дворце, угостил роскошным обедом, задарил подарками. Бульон «получил много денег и стал гостем и сотрапезником императора», — пишет Анна Комнина. Ее дополняет Гийом Тирский. Император встретил делегацию лотарингских рыцарей очень учтиво. «Заботливо осведомился об их здоровье и, называя каждого по имени, чтобы расположить в свою пользу, был со всеми приветлив и разговорчив». Он даже расцеловался с лотарингскими сеньорами. А затем обратился к Бульону:
— Наша империя, любезный герцог, знает, что ты могущественнейший среди своих князей. Ты — тверд характером и чист верой. Поэтому ты снискал дружбу и благосклонность многих людей. И мы намерены оказать тебе всю нашу любовь и усыновить тебя.
Накормленный и обласканный Бульон был счастлив.
Еду получили не только герцог и его свита, но и рядовые рыцари. Все остались довольны. Но не собирались благодарить императора за гостеприимство. Эти нахальные люди считали, что Алексей их должник, ведь они спасают Византию от мусульман. Рыцари нехотя принесли присягу и отбыли восвояси.
После того как император добился присяги, он поспешил удалить неудобных союзников в Малую Азию. Они стали лагерем на противоположном берегу Босфора — близкие, но уже безвредные. Теперь можно было встречать другие отряды паладинов Запада.
6. Сюжет для исторического романа
Следующим подошел к стенам Царя-города некий граф Рауль с конным рыцарским войском, пишет Анна. Кто был этот Рауль, неясно. Некоторые ученые вообще считают его вымышленным персонажем. Думать так легче всего. Это избавляет от необходимости искать истину. А истина в том, что это был граф городка Туль, вассал герцога Готфрида Бульонского.
От него потребовали отдельной присяги. Граф отказал. Тогда Алексей послал против Рауля войско и флот под началом опытных людей (сухопутными силами командовал военачальник Опое, а морскими — Пигасий).
Вступили в переговоры. Рауль вел себя надменно. Опое предложил немедля переправить рыцарей, но с условием, чтобы граф принес присягу. В качестве устрашения ромей вывел свои полки. Граф не растерялся, выстроил рыцарей клином и напал на греческих схизматиков. Завязался жестокий бой. В этот момент (очень вовремя!) подплыл Пигасий с флотом. Без лишних сомнений он высадил десант и ударил Раулю в спину. Граф капитулировал и согласился дать присягу. Его отряд немедля переправили в Азию. Но не к Бульону, а сразу в Сирию. Больше о нем ничего не было слышно.
А с запада катились новые волны освободителей Гроба Господня. Друг за другом шли Стефан Блуа, Роберт Нормандский и Роберт Фландрский. Боэмунд запаздывал. Но и без него рыцарей было очень много. «И казалось, было их больше, чем звезд на небе и песка на морском берегу», — рисует ужасную картину Анна Комнина.
Император выслал навстречу гонцов с поручением дружелюбно встретить и обеспечить крестоносцев продовольствием.
В отношении Боэмунда это не помогло. Его головорезы медленно двигались по греческим землям, разоряя все на своем пути. Особенно бесчинствовал Танкред. Хотя сам Боэмунд пытался обуздать своих людей.
Наконец часть рыцарских войск достигла окрестностей Константинополя и расположилась в его предместьях. Здесь предводителей крестоносного воинства ждал сюрприз. Опять выяснилось, что еда и гостеприимство не бесплатны. Алексей затребовал у феодалов ленную присягу (если говорить на немецкий манер) или оммаж (если переходить на французский). Суть одна. С рыцарей потребовали не зариться на бывшие имперские земли в Азии.
Император опасался взрыва гнева со стороны феодалов. Поэтому вызывал каждого в отдельности к себе во дворец и обрабатывал посулами и угрозами. Переговоры следовали непрерывным конвейером. Алексей напряженно работал целыми сутками. Встречи с глазу на глаз, пышные приемы, совместные обеды, прогулки — все это отнимало силы. Не было никаких гарантий, что переговоры не перерастут через некоторое время в вооруженный конфликт, если Алексей сделает промах.
Дело продвигалось медленно. Точнее, не продвигалось никак. Алексей вежливо, но настойчиво объяснял причины, по которым он требует от рыцарей присяги за имперские земли. Он не мог сказать прямо, что считает рыцарей простыми наемниками. В ход шли рассуждения о древнем праве византийцев на старые владения. Делались намеки на то, что Алексей готов оказать помощь рыцарям, но помощь эта — небескорыстна…
Европейские головорезы ничего не хотели слышать. Они выдвигали встречные требования по снабжению и военному сопровождению, которое могли предоставить византийцы. Словом, тянули время.
Но Алексей оказался искуснее на этих переговорах. Вековая школа византийской дипломатии дала о себе знать. Кого-то удалось уговорить с помощью подарков, посулов, угроз. Вернули даже Готфрида Бульона с азиатского берега Босфора, дабы он подтвердил, что также принес клятву. Готфрид согласился присутствовать при церемонии оммажа со стороны новоприбывших феодалов. Это перевесило чашу. Крупные западные владетели согласились присягнуть императору, раз уж такую присягу принес сам Готфрид. Наотрез отказался лишь Раймунд Тулузский. Но пока обошлись без него.
Дело было в тронном зале Влахернского дворца. Все «графы» собрались там, чтобы принести оммаж. Надо сказать, что впоследствии рыцари устыдятся своего малодушия. Официальная версия, опубликованная в западных хрониках, будет гласить, что крестоносцы заключили мирный договор с Комнином, по которому император обязывался всячески помогать воинам Христа в завоевании новых земель. А взамен рыцари ничего не давали. Наглость католических интерпретаторов просто невероятна. Оказывается, это Алексей принес обязательства и разве что не объявил себя вассалом графов и герцогов!
Не обошлось без инцидента.
Тронный зал был полон народа. Церемония проходила неспешно. Алексей поднимался с трона, выслушивал клятвы, подходил к рыцарям и выполнял все необходимые церемониальные действия сюзерена по отношению к вассалам, после чего вновь возвращался на царское седалище.
После одной из таких экскурсий император обнаружил, что трон занял какой-то дерзкий француз. Все обомлели от такой невоспитанности. Момент был острейший. Ромейского самодержца позорили прямо на глазах его свиты. Что делать? Приказать арестовать нахального латинянина? Пойдут прахом все договоренности. Не избежать конфликта. Простить его? Авторитет базилевса пострадает.
Император счел уместным вообще не заметить поступка франка. Но вероятно, Алексей успел при этом обменяться многозначительными взглядами с кем-то из прирученных феодалов. К дерзкому крестоносцу подскочил Бодуэн Брабантский — младший брат Готфрида Бульона и будущий король Иерусалима. Он взял ослушника за руку и буквально стащил с трона.
Нельзя так поступать, — выговаривал Бодуэн. — Ведь ты обещал служить императору. Не в обычае у римских владык, чтобы подданные сидели рядом с ними. Раз ты принес клятву верности, то должен соблюдать обычаи страны, в которой находишься.
Вскользь брошенная Бодуэном фраза говорит еще раз, что был принесен оммаж, а не заключен «свободный договор» с византийцами.
Неучтивый рыцарь ничего не сказал Бодуэну, но покосился на императора и бросил в его адрес несколько слов по-французски. Алексею услужливо перевели. «Что за деревенщина, — обозвал крестоносец византийского императора. — Сидит один, когда вокруг него стоит столько военачальников». Мимоходом замечу, что в присутствии королей западные феодалы также оставались стоять. Алексей не придумал ничего нового.
Видно, что Анну Комнину, которая привела эту сценку у себя в книге, просто выворачивает от неучтивости чужеземца. Алексей I воспринял дерзость с обычной выдержкой. Хотя неприязнь затаил и хорошо запомнил хамоватого французского феодала.
Тем временем церемония благополучно завершилась. Все знатные крестоносцы принесли оммаж. Стали прощаться. Перед тем как присутствующие разошлись, Алексей приблизился к дерзкому рыцарю, осмелившемуся занять трон, и спросил:
— Откуда ты и какого рода?
Рыцарь ответил:
— Я — чистокровный франк знатного рода. В той местности, где я вырос, есть храм на перекрестке, сооруженный в древние времена. Туда приходит каждый, кто хочет сразиться на поединке. Вооруженный для единоборства, он просит там помощи у Бога и остается в ожидании того, кто отважится принять его вызов. Я тоже провел долгое время на этом перекрестке, ожидая того, кто сразится со мной. Но никто не дерзнул.
Император внимательно выслушал хвастливую речь франка и ее перевод на греческий или латынь. Обоими языками базилевс владел в совершенстве. В ответ заметил:
— Если раньше ты искал и не находил битвы, то теперь пришло твое время насытиться сражениями. Прими добрый совет. Держись в середине. Я сам много сражался с турками и знаю, что в первую очередь они пускают конных стрелков, чтобы выбить доблестных рыцарей.
В тот день Алексей вообще был щедр на советы и рассказывал рыцарям о своих боях с турками. С одной стороны, он давал понять, что сам является искусным воином, а с другой — вел себя как начальник со своими наемниками.
Мы остановились так подробно на малозначительном диалоге, чтобы напомнить его знатокам исторических романов. Этот эпизод послужил завязкой главных событий не раз упоминавшегося произведения Вальтера Скотта. Английский романист придумал имя дерзкому франку, о котором мы рассказали, — граф Роберт Парижский. Мало того — сделал этого человека предком королей Франции. Что, само собой, находится в вопиющем противоречии с историческими фактами. Хотя граф с таким именем действительно участвовал в Первом крестовом походе и погиб в самом его начале.
Вернемся, однако, к прерванной нити повествования.
Переправив и эту часть европейских варваров в Малую Азию, император поджидал прихода старинного врага — Боэмунда Тарентского, который плелся в хвосте рыцарских армий.
7. Боэмунд в Византии
Десяток лет со времени окончания норманнской войны был для Боэмунда временем неудач и несчастий. Отец обделил его наследством. Все апулийские владения Гвискар оставил Роджеру — своему младшему сыну от Сигельгаиты. Сам Боэмунд получил от отца щедрый дар: всю Византию. Но она уплыла из рук.
После смерти отца Боэмунд начал бузить. Сражался со своим братом Роджером и дядей — графом Сицилии. Потом мирился с ними. Плел интриги… Короче, вел жизнь захудалого неудачника-феодала. Захватил для себя Тарент. Правда, при жизни никогда не носил титул Тарентского. Так прозвали его уже через несколько десятков лет после смерти.
Когда пришла весть о крестовом походе, Боэмунд был занят осадой богатого южно-итальянского города Амальфи, населенного греками. Этот вольный город не желал подчиняться норманнам. Но в те времена, как и сейчас, все решало право силы. Осада была успешно завершена.
В этот момент через Южную Италию двинулись войска крестоносцев. Боэмунд понял: ему выпал шанс. Хитрый норманн призвал своих воинов в поход на Святую Землю, сорвал с плеч дорогой плащ, изрезал его на кресты, а кресты приказал нашить своим соратникам. Затем собрал дружину с помощью родни, то есть все тех же брата и дяди, с которыми воевал когда-то. Войско получилось небольшое, но хорошо обученное.
Захватить с этими силами Византию нечего было и думать. Боэмунд рассчитывал на другое. Он хотел поссорить Алексея с могущественными крестоносцами. Тогда начнется раздел имперского пирога, из которого можно будет урвать кусок пожирнее.
Однако не вышло. Норманн узнал, что Алексей отбился от крестоносцев, а рыцари принесли присягу и переправились в Малую Азию. Значит, оставалось одно: принести присягу, как и все остальные, и выкроить для себя владения в Азии. Этой программе Боэмунд следовал в ближайшие годы.
Его войско растянулось в дороге. Боэмунд опередил своих людей и прискакал в Константинополь с несколькими спутниками, чтобы присягнуть императору. Присяга мало значила лично для Боэмунда Тарентского. Но он не хотел, чтобы соратники стали свидетелями его унижения. А может, боялся, как бы свирепые норманны не натворили дел в Константинополе. Хронист Гийом Тирский пишет, правда, что Боэмунд долго колебался и выразил согласие прибыть на встречу с императором лишь после долгих уговоров со стороны Бульона — герцог активно переписывался с Боэмундом.
Император не верил своему давнему врагу. Однако сыграл свою роль «на отлично». Норманна удостоили аудиенции. Алексей держался весело и непринужденно. Облобызал гостя. Спросил, как прошло путешествие и где остальное войско норманнов. Хотя то и другое было отлично известно царю из донесений разведки. Боэмунд отвечал на вопросы осторожно и вдумчиво.
Алексей шутя напомнил норманну, как сражался с ним под Диррахием и Ларисой. Не остыла прежняя вражда, допытывался император?
— Раньше я действительно был твоим врагом, но сейчас пришел как друг, — ответил Боэмунд примирительно.
Базилевс расспрашивал о том и о сем, пытался выведать мысли Боэмунда, но тот ловко выкручивался и наконец обезоружил царя, заявив, что намерен принести вассальную клятву.
— Сейчас ты устал с дороги, — опешил базилевс. — Отдохни. Продолжим разговор завтра.
Боэмунда отвели в покои и натаскали ему множество блюд с едой. Император распорядился, чтобы слуги принесли также блюда с разделанным сырым мясом животных и птицы, на случай, если норманн захочет отведать еды собственного приготовления.
Далее последовала комичная сцена. Боэмунд заподозрил, что его хотят отравить: так сильно он опасался византийцев. Норманнский граф начал раздавать еду своим соратникам, делая вид, что хочет угостить их ромейскими деликатесами. На самом деле он проверял действия продуктов на своих товарищах. О византийских ядах болтали всякое. Чего стоила давняя история с медленным отравлением базилевса Романа III. «Он даже не скрывал, что хитрит, — заметила Анна Комнина, — до такой степени Боэмунд презирал своих людей».{57}
К сырому мясу Боэмунд почему-то испытывал больше доверия. Как и предполагал Алексей, норманн отдал его собственным поварам и велел зажарить. Наевшись, крестоносец со спокойной душой уснул. А на другой день вызвал соратников, которых угостил византийскими кушаньями, и стал расспрашивать, как самочувствие.
— Великолепно! — отвечали подопытные товарищи.
Тогда Боэмунд цинично сообщил:
— А я-то, помня о прежней вражде с Алексеем, побоялся: не решил ли император отравить меня ядом?
Тем временем норманна вновь позвали к царю. Боэмунда провели в комнату, устланную коврами и обставленную разного рода ценными безделушками, золотом, серебром. Тут даже хитрый норманнский феодал не выдержал. С уст Боэмунда сорвалось восклицание:
— Если бы у меня было столько богатств, я бы давно овладел половиной мира!
Византийский сановник, находившийся рядом, ответствовал:
— Все это пожаловал тебе сегодня император.
Правда, воспользоваться этими дарами не удалось. Боэмунда унизили во время этого разговора и низвели до уровня наемника. От него потребовали каких-то уступок, на которые норманн не пошел. О таких нюансах не пишут, но они явно были. Боэмунд их почувствовал и гордо отказался от сокровищ. Слуги тотчас унесли все ценности. Норманн рвался заполучить их обратно, но было поздно. Снова завязались переговоры. Наш хитрец был готов вообще поступить на службу к императору, но взамен требовал невозможного: должность доместика восточных схол. Иначе сказать, командующего всеми восточными армиями Ромейской империи. А там оставался один шаг до императорского трона… Боэмунд хорошо разбирался в византийской иерархии и знал, о чем просит.
Алексей, в свою очередь, уклонился от этого. Боэмунду не оставалось ничего другого, как только признать царя своим сюзереном и принести клятву. Правда, этот поступок широко не афишировался. Гийом Тирский пишет об этом без особой уверенности: «Боэмунд, как говорят, сделался человеком императора, протянув руку в знак верности и дав клятву телом». Взамен норманн и его соратники получили подарки, «которые по своему блеску и стоимости были несравненны», утверждает тот же Гийом. Боэмунда купили. Тем самым новому отряду наемников указали место. Однако Танкред отказался ехать в Константинополь и приносить клятву. Вскоре после этого норманнский отряд был переправлен в Малую Азию к остальным крестоносцам, коих император по-прежнему кормил и поил. Таков был итог визита норманнов в Константинополь. Встретившись недругами, Алексей и Боэмунд расстались врагами.
Танкред и прочие родовитые норманны избежали клятвы. Боэмунд сам предупредил племянника, чтобы тот ни под каким видом не приезжал в Константинополь. «Тебе, идущему сзади, — писал Танкреду Боэмунд, — предстоит такая же сделка, но она будет еще унизительней как менее выгодная». Танкред переоделся простым солдатом и переправился в Малую Азию на византийских кораблях вместе с другими норманнами. Узнав о том, что его перехитрили, Алексей I был раздосадован.
8. Раймунд Тулузский
Наступила весна 1097 года. Отряды крестоносцев все еще подтягивались в Византию. Последним прибыл Раймунд Тулузский. Иначе его называли Сен-Жиль, по имени замка, который он приобретет в Триполи. Отсюда произошло греческое написание «фамильного» титула — Исангел. Под этим именем тулузский граф фигурирует в сочинении Анны Комнины.
Раймунд владел всей современной Южной Францией. Ему подчинялись Прованс, Тулуза и приморское побережье. Граф обладал большим авторитетом среди мелких правителей Северной Испании, откуда тоже пришли волонтеры в его армию. Он затратил огромное количество денег и снарядил самое крупное войско из всех крестоносных войск. Следовательно, его трудно было представить в роли простого наемника.
Раймунд не доверял Алексею, вел себя надменно и отказался принести оммаж императору. И то сказать: владения графа немногим уступали территории Византии, но были несравненно богаче за счет большого числа морских портов, через которые шла торговля с Италией.
Алексей Комнин и Раймунд Тулузский быстро поссорились. Дошло до военной стычки, как прежде с лотарингцами. «Император с досады, что граф не хочет, как другие, сделаться его вассалом, тайно приказал напасть с быстротой на войско графа», — пишет Гийом Тирский. Далее хронист обвиняет базилевса в хитрости и коварстве. «Наших-же, — говорит он о рыцарях, — при их простоте и незлобии, трудно было убедить в злобе греков, в хитрости и коварстве их недостойного императора». Мы уже достаточно налюбовались на «беззлобных» крестоносцев, чтобы поверить нашему автору. О простодушии и доброте таких людей, как Боэмунд, предоставляем судить читателям.
Войска сошлись. Сперва рыцари отступили под обстрелом византийских конных лучников. Затем собрались с силами и контратаковали. Схватка завершилась вничью. Хотя Гийом утверждает, что тулузцы «нанесли большое поражение воровским клевретам императора». Раймунд не стал сговорчивее. Тогда Алексей прибег к помощи Боэмунда, сыграв на противоречиях тулузца и норманна.
Боэмунд счел несправедливым, что все принесли присягу, а Раймунд — нет. Это выдвигало бы тулузца в лидеры и позволило бы тому присвоить захваченные земли. Норманн этого не хотел. Он встретился с тулузским графом и стал его уговаривать. Неизвестно, какие аргументы пустились в ход. Но они оказали нужное действие. Возможно, Боэмунд банально предлагал взятку от лица базилевса. Подумав, тулузский граф наконец согласился присягнуть. Но было очевидно, что необходим компромисс. Это понимал и Алексей. Раймунд обладал большой силой, влиянием и могуществом. А силу уважали во все времена.
После долгих переговоров и проволочек стороны пришли к соглашению. Раймунд присягнул Алексею, но это был не оммаж, а иная клятва. Тулузский граф пообещал, что не предпримет ничего против жизни и чести Алексея. Кроме того, он вместе с войском готов был стать союзником императора и служить ему в деле истребления неверных. Алексея это удовлетворило. Он сразу стал обхаживать Раймунда и настраивать того против Боэмунда.
— Я знаю, — отвечал граф Тулузы и Прованса, — от своих предков Боэмунд получил плохое наследство: коварный нрав и вероломство. Будет великим чудом, если он останется верен клятве. Но будь уверен: я присмотрю за ним.{58}
В середине мая 1097 года Раймунд переправил в Малую Азию свои войска. Сам он задержался на некоторое время в Константинополе, но это ничего не меняло. Все было готово для того, чтобы начать поход. Вскоре крестоносное войско двинулось на врага. Византийские полки сопровождали рыцарей уже не как недруги, а как союзники. Начались военные действия.