Он приоткрыл дверь ванной.
Алена сидела на кухне, на коленях у нее лежал медведь, в руке была иголка с ниткой. Алена шила сосредоточенно, как хирург, ласково приговаривала:
– Потерпи. Ничего не будет заметно. Я хорошо зашью. И следа не останется.
Аспирина передернуло. Он снова заперся и сел на край ванны.
Все равно, кто она такая, ведьма или пришелица из космоса. Все равно, кто онотакое – оборотень или киборг-трансформер. Аспирину теперь надо бежать, бежать во все лопатки, но только неясно, далеко ли он сможет уйти…
Минут через пятнадцать в дверь постучали.
– Чего? – спросил Аспирин.
– Мне надо помыться, – сказала Алена. – Пусти меня, пожалуйста.
– А если не пущу? Он выломает дверь?
– Если не пустишь, я умоюсь на кухне, – сказала Алена после паузы. – Мне не так много от тебя надо. Не трясись.
– Я трясусь?!
Он открыл дверь. Алена стояла перед ним – мокрая, перепачканная землей, жалкая, с неумолимым блеском в голубых глазах. Мишутка покоился у нее на руках, смотрел пластмассовыми зенками.
– Мойся, – сказал Аспирин сквозь зубы. – Чтобы тебя смыло.
Алена не ответила.
Аспирин нашел в баре бутылку армянского коньяка, страшно дорогого, припасенного на праздник. Распечатал и отхлебнул. Показалось мало; он лег, пачкая простыни кровью, которая все сочилась, не переставая. Отхлебнул еще.
Подумалось: а может, сожрать пачку снотворного, заглотать коньяком и – бултых в постельку?
– Чтоб тебя смыло в канализацию к чертям собачьим, – сказал он, слушая шум воды в ванной. – Дождешься, я спалю хату вместе с твоим… Хата застрахована… а он – нет!
Он засмеялся, довольный такой удачной мыслью. Представил, как обливает дом изнутри бензином и бросает спичку, и уходит, заперев снаружи бронированную дверь…
…И как эта дверь сносится с петель – изнутри. Нет, так не пойдет, надо сразу – мощным взрывом…
Вспомнилась мертвая собака в подворотне. Вот именно так – разорвать пополам…
Он поднялся, полез в письменный стол, отыскал свой иностранный паспорт. Визу надо делать заново.
При большом скоплении людей эта тварь не решится на него напасть. А если решится – будут свидетели. Тогда Асперина не упекут в сумасшедший дом, если он расскажет всю правду…
Всю правду?
Морщась, преодолевая боль, он сел к столу и включил ноутбук.
Он не знал, спала Алена в эту ночь или нет. В половине четвертого утра, когда он решил выпить кофе, кухня оказалась пустой – и это было как нельзя кстати, потому что находиться в одном помещении с двумя крайне неприятными тварями Аспирин не желал.
Он наполнил термос и унес к себе в спальню-кабинет – чтобы прихлебывать без отрыва от производства. Он наливал в чашку кофе и разбавлял коньяком, отпивал – и разбавлял снова, отпивал еще – доливал коньяком, и так до тех пор, пока в чашке почти не оставалось кофе. Тогда Аспирин начинал доливать из термоса, отхлебывать и доливать, пока процентное содержание коньяка не уменьшалось катастрофически и Аспирин не начинал мерзнуть. Его колотила дрожь – от кофе, или от стресса, а может, от вдохновения. К шести часам текст был готов – огромная, почти на авторский лист, исповедь некоего Алексея Г., преследуемого инфернальной девочкой и медведем-убийцей. Доведенный до отчаяния человек догадывался, что ему никто не поверит, и потому не сообщел в редакцию своего настоящего имени – боялся, что соседи узнают и назовут сумасшедшим…
Аспирин перечитал статью, выправил несколько слов и остался очень доволен собой – профессионализм, мать его, не пропьешь. Выхлебал остатки кофе из термоса; его мутило. Лег на постель, укрылся с головой и на минутку закрыл глаза. Когда он поднял голову, на часах было одиннадцать утра.
На кухне позвякивали посудой.
Аспирин помнил все и ни на секунду не позволил себе надежды на «А вдруг приснилось?». Ухо болело даже сильнее, чем вчера. Голова казалась много тяжелее туловища и норовила перевесить. Аспирин потянулся за телефоном и позвонил в редакцию «Запретной правды».
Авторитет, какой-никакой, у «Доктора Аспирина» был – его сразу соединили с шефом.
– Приноси, – сказал шеф.
– Через час, – сказал Аспирин. – Раньше не выйдет.
Распрощавшись с редактором, он с третьей попытки встал. Посмотрел в зеркало. Вздохнул.
Есть не хотелось. Только пить. Воды, а не кофе. И еще хотелось курить, но пачка была пуста, и тошнотворно воняла пепельница.
Он поставил «письмо» распечатываться и вышел из комнаты, как космонавт на чужую планету. Алена была на кухне – он слышал шаги, тихий шелест газеты, звяканье вилки о тарелку. Со щелчком выключился электрический чайник.
Пахло яичницей.
Аспирин заглянул в гостиную. На диване лежал аккуратно сложенный плед, вокруг на полу стопками помещались диски – как столбики монет на конторке менялы. Аудиоцентр работал – значит, Алена в наушниках…
Мишутки нигде не было видно. Таскает с собой, понял Аспирин. Теперь она не будет такой дурой, не оставит своего телохранителя, не выпустит из рук.
Ну и пусть.
Он побрился, морщась от боли. Оделся, сунул в карман дискету и в кейс – распечатку. Привычно нащупал ключи от машины, и тут же чуть не захныкал в голос, вспомнив, на что похожа теперь его «Шкода»…
Интересно, страховку выплатят? У любого механика, когда он присмотрится, лысина дыбом встанет: что за странный характер повреждения?
– Ты куда? – спросила Алена.
Вопрос застал его, когда Аспирин уже переступал порог.
– На работу, – сообщил он мрачно. – В редакцию. Думаешь, тот хлеб, что ты жрешь, прямо с неба падает?
Она ничего не сказала, и он захлопнул дверь.
– Годится, – сказал редактор. – Даже очень. Ты фантастические романы не пробовал писать?
– Пробовал, – сказал Аспирин. – В детстве. Про космонавтов.
– Про космонавтов теперь не проканает, – сказал редактор.
– Смотря про каких, – резонно возразил Аспирин.
– А что это у тебя с мордой? – осклабился редактор. – Бабы за «Мачо» побили? Прямо когти видны…
– В столб врезался, – сказал Аспирин. – Когда вчера ночью грибы собирал.
Редактор расхохотался.
Через пятнадцать минут Аспирин вышел на улицу, приятно отягощенный пачечкой денег. На носу у него сидели темные очки, опухший глаз почти не раскрывался и ухо саднило, тем не менее Аспирин чувствовал себя куда лучше. Его история разойдется миллионным тиражом. Пусть читают, удивляются либо смеются – пусть; в следующий раз призадумаются, увидев на улице босого человека в камуфляжных штанах и с кожаным футляром на шее. Современный мир – сумасшедший, здесь правда оказывается бредом, бред способен обернуться правдой, и все это – хотя бы на интуитивном уровне – чувствуют…
Правда – это то, во что верят. На этом тезисе стоят столпы замечателных книг, но ему, Аспирину, плевать на высокое искусство. Он журналист, а значит, часть всемирной машины, созидающей правду из пустоты.
Вокруг его машины во дворе стояли мальчишки.
– Дядь-Леша, – спросил тринадцатилетний сосед с седьмого этажа, – а чем это вы, а?
– Это я плюшевого медвежонка посадил в багажник, – сказал Аспирин. – А он разозлился и вылез.
Мальчишки захихикали, переглядываясь.
– Как приятно говорить правду, – пробормотал Аспирин и прошел мимо них в подъезд.
В квартире не оказалось ни Алены, ни ее медведя. На диване валялись наушники и диски. Посуда на кухне была вымыта, стол вытерт до блеска.
Может, она ушла навсегда, спросил себя Аспирин. И сам себе ответил с кривой ухмылочкой: как же. Специальное выражение есть для таких случаев: «Агащазблин»…
Он подумал, что девчонка излишне уверена в себе. Что изнутри можно задвинуть засов. Пусть тогда жалуется консьержу, пусть поднимает на ноги соседей – он хозяин в своем доме. Имеет право посылать гостей подальше.
С другой стороны, не сидеть же вечно под замком? Когда-то придется выйти…
Он не хотел есть, но жажда мучила с самого утра. Он вылакал бутылку минералки и как раз заваривал чай, когда открылась входная дверь.
Откуда у нее второй ключ? Неважно. Совершенно неважно…
Алена вошла. Несмотря на солнечную и почти жаркую погоду, на ней была куртка, застегнутая под самое горло, и надвинутый на ухо берет.
– Была в музыкальной школе, – сказала, едва увидев Апирина. – Принесла тебе бланк заявления. Конкурс проходить не надо – в класс скрипки всех берут, потому что недобор… Это платно. Но не дорого. Ты не разоришься.
Она закашлялась, прикрывая рот рукой. Аспирин заметил, какая она бледная – даже бледнее, чем была перед лицом своего «гуру» в камуфляжных штанах.
Раздеваясь, она посадила медвежонка на низенькую скамейку у входа.
– И еще – надо купить скрипку. Мне по росту надо «половинку». Я там договорилась с одной мамашей. Ее дочка переходит на трехчетвертную. Скрипка плохая. Просто деревянный ящик с грифом. Но для учебы пойдет. Ты меня слышишь?
– Слышу, – после паузы отозвался Аспирин. – Еще чего тебе надо?
– Ничего. Вот, бланк заявления заполни…
Аспирин двумя пальцами взял листок, который она положила посреди кухонного стола. «Я… прошу зачислить моего ребенка…»
Его передернуло.
– Сама заполни, – сказал глухо. – Я подпишусь.
Она не стала спорить.
В клуб он приполз полураздавленной мухой и всерьез задумывался о судьбе вечера; лицо его закрыто было темными очками и облеплено, как штукатуркой, толстым слоем грима. Плечо болело и пульсировала шея – но хлынул адреналин, пришел кураж, и мир почти вернулся к норме.
– Мужик, ты был в ударе, – уважительно сказал Вискас. И вполголоса добавил: – Есть проблемы? Помощь не нужна?
Аспирин поправил очки:
– Витя, знаешь…
Вискас ждал.
Аспирин перевел дыхание:
– Витя… Вызови мне такси.
Вискас был человек железной выдержки, поэтому ничего не сказал в ответ. Через пять минут Аспирин с облегчением опустился на кожаное сиденье, еще через полчаса входил в квартиру – настороженно, как разведчик на чужую территорию.