Он пешком поднялся на четвертый этаж.
Позвонил.
– У меня даже нечем помянуть… В доме ни вина, ни водки.
– Принести коньяка?
– Нет, Алексей. Погодите. Просто посидим.
Она была белая, как свечка, и очень сосредоточенная.
– Как вы там говорили… дыра в мироздании?
– А вы запомнили? – растерялся Аспирин.
Она натужно улыбнулась краешками губ:
– Конечно… Он вылетел на встречную через полчаса после нашего разговора.
Аспирин молчал. Не в его привычках было выслушивать чужие излияния, он даже в поезде, в купе, избегал разговоров с попутчиками. Он понимал, что Ирине теперь надо выговориться, что это будет долго и тягостно, и что назавтра она станет отводить глаза при встрече. Он все прекрасно понимал – но готов был исполнить свою миссию до конца. Отдать долг? Вряд ли, он вовсе не чувствовал себя должником… По крайней мере до сегодняшнего вечера.
– Я ему не желала зла, – сказала Ирина. – Честное слово. А вышло так… «не доставайся же ты никому».
– Вы не виноваты, – сказал Аспирин.
Морщинки между ее бровями сделались чуть мягче:
– Как ваша девочка? Я вижу, она со скрипкой ходит… Вы нашли с ней общий язык?
– В какой-то степени.
– И вы починили машину. Вот видите, ваша дыра в мироздании затянулась…
«Если бы», чуть не сказал Аспирин. И сжал зубы, насильно удерживая за ними болтливый язык. Язык рвался наружу, желая сказать – брякнуть, ляпнуть: «А смерть уже стояла у него за плечом…»
– Разве нет? – Ирина смотрела ему в глаза. – Не затянулась?
– Она стала шире, – глухо сказал Аспирин. – Но я привык.
Алена спала на боку, подложив руку под голову, другой рукой прижимая к себе медведя. Аспирин остановился посреди комнаты.
Было пять часов утра. Его пошатывало.
– Эй…
Он решил для себя: не проснется сразу – он не будет больше пытаться, повернется и уйдет. Дождется утра, так уж и быть… хотя дожидаться тяжело.
Она проснулась. Не ворочалась, не потягивалась – просто открыла глаза. Профессиональный разведчик, а не девчонка.
– Слушай, – сказал Аспирин. – Я тут… А я когда умру? Ты можешь сказать?
– Не сегодня, – она потерла глаза. – Ты за этим меня разбудил?
– А по-твоему, это незначительный повод?!
– Может быть, – она перевернулась на спину. – Кому как.
Он проглотил комочек слюны.
– А… слушай… Сколько я проживу?
– Откуда я знаю?
– А откуда я знаю, что ты знаешь и чего не знаешь?!
Алена села на диване. Укрыла плечи одеялом:
– Она плачет?
– Нет. Она вообще… с ним рассталась навеки. А он возьми да и разбейся к такой-то матери. Она вообще боится, что ее… ну, получилось, что она его прокляла напоследок. «Так не доставайся же ты никому»…
– Детский сад, – скучным голосом сказала Алена. – Прокляла… Ты хоть ее успокоил?
– Ну… как мог. Тут, знаешь, успокоение… относительное.
– По крайней мере, ты не оставил ее одну, – Алена поковыряла пальцем в носу. – Особенно если так совпало. А почему они расстались?
– Ну… он вроде собирался на ней жениться, а у него была семья, а он скрывал… А когда все выяснилось, они все равно некоторое время жили вместе, потому что она не могла от него отвыкнуть, хоть он и подлец… А потом она решила покончить со всем этим враньем, а он был уверен, что она все равно приползет на пузе – куда денется… Примерно так. А может, не так. Я же не идиот – расспрашивать женщину о всяких подробностях… особенно в такую ночь. А про себя ты знаешь? Когда ты умрешь?
Алена поглядела на него укоризненно и снова легла. Натянула одеяло до носа.
– Ты говорила, – Аспирин так и стоял посреди комнаты, не решаясь приблизиться к дивану с лежащим на нем Мишуткой, – что не умрешь никогда… Это как, фигура речи?
– Нет, не фигура. Я буду жить, жить… Ты будешь стареть. У тебя, может быть, будут дети, потом внуки. А потом ты умрешь. А я буду жить и не стареть. Никогда не стану взрослой. У меня не будет детей. И ничего не будет, кроме одной-единственной цели: найти брата и вывести его. Я буду болтаться по миру, может, тысячу лет…
– Вот как, – сказал Аспирин внезапно севшим голосом. – Так это же мечта человечества… вечная жизнь без старости… или даже вечное детство, как у Питера Пэна.
– Мечта? – горько спросила Алена.
И укрылась одеялом с головой.
Телефонный звонок. Голос суховатый, деловой:
– Алексей Игоревич? Это Светлана Николаевна, педагог Алены. Мне надо серьезно с вами поговорить.
– Простите. Я очень занят.
– Я здесь, в вашем районе, неподалеку от вашего дома… У вас что, не найдется пятнадцати минут, когда дело идет о судьбе вашей дочери?!
– А что с моей дочерью?
– Вы не могли бы подойти прямо сейчас в кофейню на углу возле метро? Я уже не настаиваю, чтобы вы приходили в школу… Но дело такое важное, что…
Аспирин закатил глаза. Может, послать ее по-матерному? Она оскорбится и больше никогда не позвонит.
Но как отреагирует Алена?
– Ладно, – сказал он сквозь зубы. – Но у меня только пятнадцать минут. Не больше.
Кофейня на углу была новая, ее месяц как открыли. Даму-учительницу Аспирин вычислил сразу – она сидела за дальним столиком перед чашкой чая. И еще одна чашка, пустая, стояла на краю стола рядом с блюдечком из-под пирожного.
Дама могла себе позволить пирожные. Она была сухая и тонкая, как гвоздь, нервная, как шило.
– Алексей Игоревич? Здравствуйте…
Он сел рядом. Прибежала девочка в передничке, выжидательно ткнула карандашом в блокнотик, как будто Аспирин собирался заказать банкет на двенадцать персон.
– Кофе, – сказал Аспирин.
– По-восточному? Эспрессо? Капуччино?
– Эспрессо.
– Пирожные? Закуски?
– Нет. Только кофе.
Девочка упорхнула; пока Аспирин заказывал, нервная дама присматривалась к нему. Кажется, даже принюхивалась: во всяком случае, ноздри трепетали.
– Алексей Игоревич, – она не стала ждать, пока ему принесут кофе, не стала рассуждать о погоде. – У Алены большие проблемы.
Он заинтересовался.
– Какие?
– Она сама, видите ли, знает, что ей нужно. Она сама себе выбирает этюды. Мы с ней разбираем одно – она приносит на урок другое… Но самое главное даже не это. У нас академконцерт, конечно, первоклассники обычно не играют… Что они там могут сыграть… Но Алена – особая песня. Я хотела ее обязательно показать. Вы понимаете? Это же уникальный случай – такие результаты после неполных двух месяцев занятий. Так вот, она отказалась! Она, видите ли, не хочеть тратить время на подготовку репертуара. Она мне сказала: я учусь, чтобы сыграть одну-единственную пьесу. Мне надо освоить вторую и третью позиции, и вибрацию… Вибрацию! После шести недель учебы!
– Значит, она ставит себе высокие цели, – осторожно сказал Аспирин. – Из-за чего сыр-бор?
Дама некоторое время сжигала его взглядом.
– У нее звездная болезнь, – сказала она наконец. – Она стала пропускать хор и сольфеджио… Если так дальше пойдет – весь ее талант пойдет псу под хвост! Из нее ничего не будет. Ни-че-го!
Аспирин покосился на часы. Дама заметила его взгляд, и ее ноздри раздулись шире.
– Я поговорю с Аленой, – примирительно сказал Аспирин. – А вы тоже не очень-то на нее давите. У нее трудное детство!
Расплатился и ушел, так и не выпив свой кофе.
Пошел дождь. Алена, против обыкновения, не занималась: стояла у окна, отслеживая дорожки бегущих по стеклу капель.
– Ну и почему тебе не сыграть этот академконцерт? – спросил Аспирин с порога.
– Я так и знала, что она тебе нажалуется, – сказала Алена, не оборачиваясь. – Подключила тяжелую артиллерию. Побежала за подмогой к папаше…
– Это естественно. Ты – ее гордость. Она хочет тебя показать. Что тебе стоит?
Он сказал – и осекся. Послушать их разговор со стороны – отец и дочь мирно беседуют о насущных школьных проблемах. Они так вжились в свои роли? Им так проще?
– Иногда мне кажется, что я никогда не выучусь, – Алена по-прежнему смотрела на дождь. – Учусь-учусь… Болит все… А до его песни – как до неба. Нет… как до… ну, неважно.
– А у тебя много времени в запасе. Что, ты за тысячу лет не выучишься играть?
Она обернулась. Он пожалел о своей шутке. Нервно усмехнулся:
– Что ты так смотришь? У меня никто за плечом не стоит?
– Ты мне надоел. Если бы ты знал, как ты мне… надоел.
– А ты мне, думаешь?! – он оскорбился.
Она скорчила рожу:
– «Доброе утро, мои милые, с вами ди-джей Аспирин, расслабьтесь, впереди у нас много чудных и комфортных часов в мягких объятиях «Лапа-радио»…
– Отомстила, да? – спросил он мрачно. – Ну-ну…
И пошел к себе.
Статью для «Мачо» он обещал отдать еще в прошлую пятницу, теперь был понедельник. Аспирин включил ноутбук, намереваясь поработать, но вместо этого вошел в сеть и проболтался там часа полтора.
Алена упражнялась. Аспирин краем уха прислушивался к бесконечным, изматывающим повторениям одного и того же. К концу второго часа пьеска звучала совершенно, в ней была не только подвижность и легкость – в ней была, Аспирин не побоялся бы этого слова, экспрессия. Алена проживала простенькую танцевальную мелодию с таким темпераментом, будто это был «Полет валькирий».
– Молодец.
Она покосилась на него без благодарности.
– Ты научишься раньше, чем через тысячу лет, – сказал он льстиво. – Через пару недель, наверное, уже сыграешь… Она сложная, эта песня?
– Нет, не очень. Она уводит людей за грани этого мира… Иногда поднимает мертвых… А так – ничего особенного. Простецкая мелодийка.
– Доброе утро, мои милые! Вот и вторник, вот и ди-джей Аспирин снова пришел, чтобы провести много комфортных часов вместе с вами в мягких объятиях…
Он чуть было не поперхнулся. Будто кость застряла в горле и мешала выталкивать слова.
– …«Лапа-радио», – закончил он через силу. – Нас слушают на работе, нас слушают дома… Нас слушает, между прочим, одна очень упрямая девочка, которая считает, что легкая музыка – это плохо… Все мы знаем, что люди пели за работой испокон веков: косили траву – пели… доили коров – пели… Что они пели? Да песни, разумеется, простые песни о своей любви, о своей нелегкой судьбе… или, наоборот, о своей очень счастливой судьбе… Так чем же мы хуже, а, дорогие мои? Раскройте ваши уши – с нами Валерия!