– Не всегда. Научилась.
– А что еще ты можешь сыграть, волшебная девочка?
– Радость. Грусть. Сильные чувства, но без оттенков. Плоские, как у животного.
Она покачивала головой в такт движения пилы. Из-под повязки на затылке выбивался изрядно отросший хвостик русых волос.
– Давай поменяемся, – глухо сказал Аспирин. – Ты держи пилку, а я буду наручниками ездить взад-вперед… Вот елки-палки, а ведь неприлично получается!
– Ничего неприличного, – Алена на секунду подняла глаза. – Просто ты привык везде видеть пошлость. Профессионально.
Аспирин обиделся молча. У него не было сил ругаться – да еще будучи скованным наручниками. Да после всего, что случилось.
Зависла долгая пауза.
– Значит, ты всемогущая, – сказал Аспирин сквозь зубы. – И ничего тебе не страшно.
Алена понурилась.
– Значит, ты этой тетке, которая тебя огрела, могла сыграть, например, приступ раскаяния… или, по крайней мере, внезапный бурный понос!
– Раскаяние я не могу играть, – равнодушно отозвалась Алена. – Не умею.
Аспирин перестал елозить цепью по ножовке. Устало сгорбился на стуле.
– И потом, – добавила в тишине Алена, – немножко трудно играть, когда по голове стукнули. Неудобно.
Аспирин проглотил слюну.
– Давай опять я буду резать, – сказала Алена. – А то ничего не получается.
И снова заскрипела в тишине ножовка – вжик-вжик.
– Что ты еще можешь сыграть?
– Давай поставим так вопрос, – Алена не отрывалась от работы, – что возможно сыграть на его струнах и что могу я? Потому что я ведь с каждым днем могу все больше. Потому что его песня, которая нужна мне, чтобы найти брата – самая сложная из всего. Почти то же самое, что сыграть человека… Тебя, например.
– Что?!
– Да. Можно сыграть человека целиком. Только нужен большой оркестр, и, конечно, я никогда не научусь играть человека, даже самого простенького.
– Человека не научишься… а эту песню, сто семьдесят три минуты, научишься?
– Научусь, – сказала Алена очень тихо и упрямо. У Аспирина ни с того ни с сего закололо в груди.
– А любовь ты можешь сыграть?
– Похоть. Запросто.
– Любовь, Алена. Знаешь, что это такое?
Она усмехнулась, не поднимая головы:
– Ты имеешь в виду книжное понятие. Та любовь, что в журнале «Люли-леди», вообще не играется. Потому что это не чувство. Это так, карамельный бантик, пустое слово.
Аспирин еще подбирал слова, когда ножовка в последний раз сделала «вжик», и цепочка от наручников распалась.
– …Так вот, дорогие мои слушатели, что я хотел вам сказать. Мы все сейчас на работе, все хотим удобства и комфорта, и мечтаем об отдыхе, и не знаем одного: музыка бывает куда интереснее, чем мы обычно думаем. Вот представьте, вы приходите вечером из офиса, холодильник пустой… что вы делаете? Вы берете скрипочку… или губную гармошку… и играете себе, к примеру, пиццу. Это если у вас нет музыкального образования и слон на ухо наступил. А если не наступил – вполне можете сыграть судачка в белом соусе, жюльенчик с грибами, попугая ара, запеченного с кактусами, да что хотите! А если вы особенно продвинутый пользователь – можете сыграть себе женщину, да такую, что прямо вдребезги! Взахлеб! Представляете? А теперь представьте, что такое споет нам Верка Сердючка, у которой сердечко тук-тук-тук? Каковы могли бы быть материальные, так сказать, результаты ее песни? Вообразили? Нет? Тогда слушайте!
Он вытер губы платочком. Микрофон был весь заплеванный. Любовь, тук-тук-тук, карамельный бантик…
(– Ты, волшебница, можешь сыграть смерть? – спросил он вчера ночью, безуспешно ковыряясь шилом в замке наручников.
– Отстань. Я спать хочу, – Алена поднялась. – Знаешь, какой у меня самый страшный сон? Что струна рвется. Дзинь – и все).
– …Так, дорогие друзья, мы имеем звонок, звоночек, у нас на проводе Тома. Томочка, доброе утро! Что вы хотите нам всем сказать?
– Хочу сказать, что я очень люблю своего парня, – забубнил растерянный молодой голос. – Его зовут Слава. Ну, и чтобы мы с ним поменьше ругались…
У Аспирина в кармане беззвучно задергался мобильник. Затрепыхался, как пойманная рыбка.
– «Поменьше ругались» – отличная мысль, Томочка! Вся философия любви в двух словах! Если бы вы не ругались совсем – я лично очень усомнился бы в крепости ваших чувств, потому что милые, чтобы тешиться, обязательно должны браниться, а не бьет – значит не любит!
Болтая, Аспирин вытащил телефон. Посмотрел на табло: номер Вискаса.
Продрал по коже привычный уже мороз. Уходя, Аспирин едва удержался, чтобы не попросить Алену – с Мишуткой и скрипкой – сопровождать его в студию. В качестве телохранителей.
Удержался. Отправился один, на кураже – будучи абсолютно беззащитным.
– Для вас, Томочка, и для вашего офигительного Славы поет Се-ре-га!
Телефон все дергался и вибрировал. Аспирин, весь подобравшись, нажал «Ответ».
– Алло.
– Леша, надо встретиться, – очень серьезно сказал старый друг.
Аспирин молчал.
– Не ссы, – вдруг по-дружески предложил Вискас. – Ты везунчик. Ты даже не понимаешь, Аспирин, какой ты везунчик.
– Эта твоя девчонка – гипнотизер, куда там Месмеру.
Они сидели в полутемном кафе и дышали дымом. Витя Сомов, знаток дорогих сигарет и фанат курительных трубок, в минуты душевного напряжения всегда выуживал откуда-то пачку вонючих папирос.
– Цыганки-гадалки отдыхают, граф Калиостро идет в сад, Кашпировский нервно курит на лестнице… Да она бы миллионершей могла стать хоть завтра. Миллиардершей. А может, уже.
– Погоди. Когда мужика подбросило в воздух и шмякнуло об асфальт – это что, результат гипноза? Да ладно… когда меня самого приложило о елку так, что я отключился, – это гипноз?
– Да, Леша. Да. И открываются раны, и течет кровь, и слышатся голоса… Девка сама не ведает, что творит, у нее легкая форма дебильности в медкарточке прописана.
Аспирин поперхнулся:
– Что?!
Вискас махнул рукой:
– Были мы в городе Первомайске. Мать, Кальченко Любовь Витальевна, два года как на заработках в Португалии, и оттуда нет ни слуху ни духу. Там же и отчим, и младшую дочь они увезли с собой. Алену Алексеевну оставили прабабке – слепой, глухой, восемьдесят два года ей. Бабка за внучкой, конечно, не уследила. Тем более что внучка всегда была со странностями. Училась в специнтернате для детей с пороками развития.
– Алена?!
– Гримальская Алена Алексеевна, девяносто пятого года рождения.
Аспирин помотал головой:
– Ерунда. Какие пороки развития…
– А пороки, Леша, бывают разные.
– Совсем взрослый, развитой ребенок…
– И ходит с медведем? – мягко спросил Вискас. – У меня племянница того же возраста, так ей уже танцы-манцы, помада, пацаны. А те байки, которые она тебе рассказывала? Это нормально?
Аспирин молчал.
– Из интерната она исчезла на каникулы в конце мая, – серьезно продолжал Вискас. – И первого сентября не нашлась. Бабка – в несознанку. Какой с бабки спрос? У тебя девка появилась – когда ты сказал?
– В августе. Тринадцатого числа.
– Ага. Значит, два с половиной месяца ее где-то носило. Летом беспризорщина отправляется гулять.
– Витя, она пришла в чистой футболке и очень чистых носочках. У нее вообще пунктик по части аккуратности. Какая беспризорщина?
Вискас выпустил струю вонючего дыма – точь-в-точь небольшой химический завод.
– Какой гипноз?! – Аспирин говорил громче, чем хотел, и хорошо, что в кафе было пусто. – Собаку кто порвал пополам? Или собаку до того загипнотизировали, что она сама треснула?
– Не собаку, а тебя, – тихо сказал Вискас. – Ты видел, что ее порвали. А на самом деле ее, может, просто отозвали те малолетние идиоты. Поняли, что дело плохо – Шарик, иди сюда, и все такое.
– Абель, – сказал Аспирин.
– Что?
– Собаку звали Абель. Я запомнил.
– Молодец, – Вискас усмехнулся. – А знаешь, я ведь перед тобой виноват. Когда ты меня позвал – в тот самый первый раз – я ведь поверил ей, а не тебе. Хотя тебя я давно знаю, а ее, соплячку, в первый раз видел. Вот же черт, как она все обставила!
– Кто порезал тех бомбил в моем доме? Я своими глазами…
– Им внушили, что на них напало чудовище. Может, они, защищаясь, друг друга порезали. А может… Ты знаешь, что если утюг приложить – ожог будет, хоть утюг и холодный? Ты знаешь, как у людей после тех сеансов рубцы рассасывались, седые волосы снова чернели – слышал о таком?
Аспирин взялся за голову. Перед глазами качнулись обрывки распиленной цепи наручников.
– Ой блин, – сказал Вискас. – Ты так и ходишь?
– А толпе что-то внушить в одну секунду, привлечь внимание… целой толпе народу… В переходе, где никому ни до кого… Так, чтобы приличная баба кинулась драться?
– Когда? – Вискас нахмурился.
Аспирин рассказал. Вискас закурил новую папиросу, сокрушенно покачал головой:
– Во дает девка. Ей стадионы собирать – мало будет. Ты видел, Леша, полные стадионы сомнамбул? Я видел.
– Почему я везунчик? – глухо спросил Аспирин.
– Потому что дело против тебя закрыто.
– А? Значит было дело?!
– А как же, – благодушно ухмыльнулся Вискас. – Уклонение от налогов в особо крупных, убийство по неосторожности, еще кое-что… Я тут ни при чем, так что не смотри так. Я, наоборот, сделал все, чтобы тебя отмазать.
– Убийство по неосторожности?!
– Я же говорю – закрыли.
Аспирин молчал, пытаясь осмыслить его слова.
– А может, и к лучшему, – задумчиво предположил Вискас. – Спровоцировали ее наконец-то проявить себя при свидетелях. Так, чтобы махровым цветом. Чтобы ясно было, откуда ноги растут.
– Приступ ужаса, – шепотом сказал Аспирин. – Прямо… шок.
Вискас покивал:
– Ходячее психотропное оружие, вот что такое твоя Алена. И, понимаешь, кто-то ведь ее натаскал за то время, за те пару месяцев, когда она из интерната смылась, а к тебе еще не пришла. Скорее всего, тот чудак, о котором ты писал в газете, что «зеркало инеем взялось».