Он вспомнил, совершенно некстати, какой бесконечно ласковой оказалась Ирина в постели. У него раздулись ноздри: он вспомнил запах Ирининой кожи. Вспомнил ее грудь – кончиками пальцев, как пианист, а форменная тетка тем временем поманила Алену к себе:
– Ну, давай посмотрим, как заживает твой шов…
Алена секунду поколебалась, потом подошла, оставив Мишутку на диване.
Женщина осмотрела и ощупала ее голову. Покивала, пробормотала что-то себе под нос, попросила Алену показать горло. Выслушала легкие.
– Ты не боишься уколов? – спросила веселым голосом.
Алена подняла брови. Женщина бодро рылась в своем докторском чемоданчике. Аспирин стоял совсем близко; на секунду она и докторша встретились взглядами.
От страха и отвращения у него онемели мизинцы на обеих руках.
– А зачем укол? – невинным голосом поинтересовалась Алена.
– Да ну, совсем не больно, быстренько, – ворковала женщина, наполняя шприц. – Шов заживает не очень хорошо, есть опасность нагноения, я вколю тебе замечательный швейцарский препарат, и ты уже завтра забудешь, где у тебя что болело…
– У меня уже и так ничего не болит, – сообщила Алена. – И в поликлинике нам сказали, что у меня заживает, как на собаке… Правда, папа?
Она смотрела Аспирину в глаза и впервые называла его «папой». Это был сигнал – не то угроза, не то упрек, не то просьба о помощи. Аспирин стоял посреди комнаты и не знал, что делать. Драться с этой докторшей, что ли?
– В поликлинике, – женщина пренебрежительно ухмыльнулась, – такого препарата раньше не было, его только вчера привезли. – Неужели ты боишься? Это же совсем не больно.
Алена перевела взгляд с Аспирина на докторшу и обратно.
– Простите, – хрипло сказал Аспирин. – Можно вас на минуточку?
– А можно потом? Я уже приготовила шприц, – немного раздраженно отозвалась форменная тетка.
– Я хотел бы уточнить, что за препарат, – сказал Аспирин. – У Алены… аллергия. На некоторые лекарства.
– Вот как? Только не на этот препарат. На него не бывает аллергии.
– Могу я посмотреть этикетку?
Женщина уставилась на него с нескрываемым раздражением:
– Вы что, медик? К чему эти споры?
– Не надо мне никаких уколов, – сообщила Алена. – Кто вы такая, чтобы ко мне приставать?
Женщина быстро глянула на Аспирина. Тот развел руками: ничего, мол, не могу поделать; женщина взглядом смерила расстояние. Шприц подрагивал в ее руке, как жало.
Аспирин задержал дыхание.
Одновременно случились несколько событий. Тетка прыгнула на Алену, будто кобра, Аспирин кинулся, желая удержать руку со шприцем, соседи сверху включили стереосистему и по комнате разлился низкий рык, похожий на раскат отдаленного грома.
Женщина стряхнула с себя Аспирина и отскочила к самой двери. Алена сидела, прижимая к себе медвежонка, и Мишуткины пластмассовые зенки глядели на докторшу и больше ни на кого. Аспирин готов был поклясться.
От ударов соседской «бочки», от металлических басов дрожали стены и качалась люстра. Докторша раздувала ноздри; Аспирин представил, как Мишутка вырывается из Алениных рук и, вырастая на глазах, вскидывает когтистые лапы. Как брызги крови пачкают потолок, синий форменный костюм становится бурым, лохмотьями повисает кожа и крик захлебывается…
Докторша поймала его взгляд. Гудели басы за перекрытиями – как раскаты отдаленного грома. Докторша перевела взгляд с Аспирина на Мишутку, потом на Алену…
И ушла. Ретировалась, едва не забыв саквояж.
– Значит, ты решил меня сдать?
Алена канифолила смычок, как ни в чем не бывало. Аспирин нервно расхаживал из угла в угол, руки до сих пор тряслись, и мизинцы немели.
– Что за тетка? Это ты ее позвал?
– Знаешь что, – Аспирин остановился. – Бери скрипку… Иди, играй им. Страх, чесотку, понос, да что угодно. Они будут приходить и приходить, а ты им будешь давать концерты. Вперед. Они меня будут сажать, ты меня будешь отмазывать, пока в окошко не заглянет снайпер с вертолета и не пристрелит нас обоих.
Алена рассмеялась:
– Снайпер? Ой, не могу!
– Послушай, – он сцепил пальцы. – Ты все-таки моя дочь или это брехня?
Алена прошлась по скрипке смычком, легонько подстроила струну «ми».
– Ты мне ответишь или нет?!
– Успокойся, – она посмотрела на него поверх смычка, как недавно на докторшу. – Никому ты, в самом деле, не нужен, никто тебя не похитит, не посадит, не обидит… А себя я сумею защитить. Не трясись.
И она заиграла гамму.
– Да нет же! – рявкнул он, перекрикивая скрипку. – Ничего ты не сумеешь! Звони своему гуру… своей крыше… этому босому хмырю. Иначе они возьмут тебя, когда ты будешь спать, или на улице, или в музыкальной школе… Вколют снотворное и увезут, и я ничего не смогу поделать!
Алена играла, не обращая на него внимания. Аспирин, как побитая собака, поплелся к себе, и просидел в Интернете до самого вечера, заливая мутным потоком информации и злость, и растерянность, и страх.
А вечером, не в силах ничего с собой поделать, спустился этажом ниже и позвонил в соседскую дверь.
День за днем валил снег.
Их квартиры, расположенные одна над другой, были когда-то близнецами. За десять с лишним лет каждая изменилась в соответствии со вкусами хозяина. Теперь Аспирину казалось, что он существует в двух параллельных реальностях, и дорога между ними – два лестничных пролета; возвращаясь к себе, он вздыхал с облегчением и грустью.
Машины увязали в сугробах, коммунальные службы увязали в проблемах, город мучился непроходимостью. Дети вопили от счастья, барахтаясь в снегу и швыряясь снежками. Алена, поскрипывая сапожками, ходила в музыкальную школу, из-за плеча у нее выглядывала припорошенная снегом плюшевая голова.
Первые дни Аспирин страшно нервничал. Он боялся, что Алена вдруг возьмет и не вернется. Но она возвращалась, как ни в чем не бывало, ужинала и бралась за скрипку, и на вопросы Аспирина отвечала односложно: нет. Ничего особенного. Никто не подходил, ни о чем не спрашивал. Все по-старому.
Ожидание краха затягивалось. Аспирину казалось, что он застыл в падении, как снежинка-мутант, что он парит в невесомости, и от того желудок подкатывает к горлу.
Форточки Ирины на четвертом этаже были приоткрыты. Оттуда вытекал, струясь на морозе, теплый домашний воздух. Аспирин принимался лихорадочно что-то решать, но время уходило, приходилось собираться либо в клуб, либо в редакцию, либо еще куда-то, куда никак нельзя было не пойти. И он выходил из дома и удирал в иную реальность, где было шумно, весело, где его, Аспирина, надрывно любили. Он снова становился самим собой, легким, ироничным, равнодушным. И верил, что это уже навсегда.
А в полночь зажигался свет у нее в спальне, тусклый зеленоватый свет за плотно задернутыми шторами, и Аспирин, возвращаясь из клуба, будто с Марса, глядел на это окно и летел на огонь, как счастливая бабочка.
И никто, разумеется, не знал, сколько будет продолжаться этот странный и снежный роман – пока он не кончился одним махом в первый день календарной зимы. Аспирин задержался в клубе. Возвращаясь домой в пятом часу утра, он поднял глаза – и увидел, что все окна Ирины на четвертом этаже темные, и нигде-нигде не горит огонь.
Он долго стоял под падающим снегом и смотрел на дом, но ни одно окно не светилось. В ту ночь крепко спали младенцы и больные, никто не поднимался выпить водички и никто не сочинял стихи. Пустовала скамейка у подъезда. Аспирин стоял, чувствуя, как выветривается алкоголь, ни о чем не думая и ни о чем в тот момент не сожалея. Снег шел все реже и наконец перестал. Тучи как-то очень быстро, суетливо раздвинулись, и на зимнем небе проступили звезды.
– Милые мои, вот и зима пришла! То есть мы все заметили ее раньше, когда трудились с лопатками и совочками, извлекая машины из сугробов… А теперь она пришла уже конкретно, под предлогом календаря, а это уже не шутки! Скоро вьюга завоет – у-у-у! Страшно, да? А не бойтесь! Помните – с вами «Лапа-радио», мягкая лапа, способная защитить от мороза! Оставайтесь с нами! Звоните нам, пишите эс-эм-эски, а мы поставим для вас самую теплую зимнюю музыку, музыку, которую вы заслужили!
Ирина так и не позвонила. И Аспирин не звонил ей. Они, слава Богу, не подростки, чтобы докапываться, кто кого бросил.
– У нас есть звонок от Виты… Здравствуйте, Вита! Кого будем радовать? Кому сегодня будем передавать привет?
Вчера Алена все-таки играла на городском отчетном концерте. Аспирин подвез ее в центр, к старому дому культуры, где плоская сцена жила воспоминаниями о былых президиумах. Зал был почти полон – в основном учителями и родственниками выступавших. Когда девочка лет шестнадцати объявила, что сейчас первоклассница Алена Гримальская сыграет «Мелодию» Глюка из балета «Орфей и Эвридика», по рядам пробежал еле слышный ропот: зрители удивлялись.
Вышла Алена в черной юбке и белой рубашке, купленных накануне, без выбора и почти без примерки. Прищурившись, посмотрела в зал; Аспирина вдруг прошиб озноб. Он вообразил, что девчонка успела поменять струны и вместо «Мелодии» заведет сейчас песню, поднимающую мертвых.
Обошлось. Алена, оказывается, высматривала его, Аспирина, а высмотрев, успокоилась. Подняла скрипку. Заиграла.
Зал обмер.
Алена играла, как другие рассказывают о пережитых прекрасных днях. Не себе – слушателям; ни тени самодовольства, ни намека на замкнутость, ни скованности, ни спеси. Всем, кто сидел в зале, в этот момент было ясно, что если бывают на свете счастливые и свободные люди – они выглядят именно так, как вот эта девочка в слишком длинной юбке и чуть мятой белой рубашке. И когда она закончила – зал еще минуту сидел в потрясении, пока не взорвался наконец гулом голосов, хлопками, кто-то из школьников даже свистнул, но его призвали к порядку.
Алена поклонилась – без похвальбы и без смущения, и, не оглядываясь, ушла за кулисы.