Она говорила и улыбалась, и от этой улыбки у Аспирина стягивалась кожа на лице.
– Ерунда, – сказал он так спокойно, как мог. – Пусть этот твой… хозяин струн даст еще одну. Чтобы было по-честному. Техническая замена. Это ведь справедливо. Разве не так?
Алена мотнула головой, ничего не сказала, но Аспирин сразу понял: поблажек не будет. Никакой технической замены. Девчонка сидела перед ним, глядя снизу вверх сухими воспаленными глазами, и Аспирин чувствовал себя, как дилетант перед операционным столом. Вот лежит, истекая кровью, раненый человек, и надо помочь ему сию секунду – но неизвестно, как.
– А… – он понимал, что надо что-то сказать быстро и точно, и уверенно, без всяких аморфных «успокойся» и «все будет хорошо». – Послушай… Говорят, Паганини умел играть и на одной струне. У него все струны, понимаешь, порвались, так он на одной струне играл свой «Каприс». Чем ты хуже Паганини, скажи мне, а?
– На одной струне, – проговорила она, как сомнамбула. – Нет, Алешенька. Невозможно.
– Тогда, – Аспирин лихорадочно подбирал слова, – тогда натяни вместо «ми» нормальную струну. Простую. Пусть будет как трещинка на кувшине. Знаешь, против зависти богов. Ты помнишь? В старину, если гончар делал уж очень удачный кувшин, он оставлял там трещинку, изъян, чтобы боги не гневались… Что же, может, тогда ты сумеешь, и мир не лопнет…
Она перестала улыбаться. Аспирин испугался:
– Алена?
Она вдруг кинулась на Аспирина, обхватила шею и прижалась лицом к его щеке, так что на секунду сделалось больно, и Мишутка, зажатый между ними, врезался в грудь Аспирину твердым пластмассовым носом.
Часть третья
– Ты чего?
Он проснулся минуту назад. Ирина лежала без сна, подперев щеку ладонью.
– Ничего, – она улыбнулась, не разжимая губ.
– Я храпел, да?
– Нет.
Он посмотрел на часы. Половина седьмого. Рановато, но ведь сегодня утренний эфир…
Аспирин сел на постели. Спустил ноги на пол. В последнее время в их совместных пробуждениях наметился слабый дискомфорт. Еле слышная фальшивая нота.
– Спать хочу, – пожаловался он. – А некогда. Ты поспи еще, ладно?
Она молчала.
Аспирин нащупал халат на спинке стула. Мягкий, удобный халат. И все так хорошо, спокойно, естественно… Если бы не этот взгляд и не это молчание.
– Если я прикажу своему генералу обернуться морской чайкой, и он не выполнит приказания, кто будет в этом виноват – он или я? – спросил он неожиданно.
– Это из «Маленького принца»? – спросила Ирина после паузы.
– Да… Ответ: «Вы, ваше величество. Потому что вы потребовали невозможного».
– Я требую невозможного?
Аспирин внутренне напрягся. Раннее утро – не время для подобных разговоров.
– Ты вообще ничего не требуешь, – он примирительно погладил ее по руке. – Я пошел, да?
– Иди, – она подтянула повыше одеяло. – Счастливого эфира, Леша.
– И тебе счастливо.
Ее дверь захлопнулась у него за спиной. Прямо в халате, закуривая на ходу, он поднялся наверх, к себе. Соседка с мусорным ведром (полным, по счастью, полным!) проводила его многозначительным взглядом.
Он сел под форточкой на кухне. Затянулся. Прикрыл глаза. В чем-чем, а в проницательности Ирине нельзя отказать. Она права. Она требует невозможного. Ее завышенные требования подтачивают идиллию, как червь, и никто не знает, сколько еще осталось длиться этому соседскому роману: неделю? Месяц?
Ему тридцать четыре года. Ему нравится его статус. И отношения с женщиной ценны для него сами по себе, без дополнительных «скрепок». Или она это поймет, или… жаль. И правда, очень жаль. Таких, как Ирина, очень мало на свете женщин.
Алена спала. Он оставил ей размороженный фарш в микроволновке. Пусть пожарит котлеты.
На выходе из клуба какая-то девочка, свеженькая, милая, попросила автограф на листке блокнота. Он нарисовал ей человечка за пультом, подписал «Аспирин», и девочка чуть не растаяла от счастья.
Из машины он перезвонил парнишке, добывавшему для него диски, узнал, что есть свеженького и по пути домой заехал в магазин. В тесной подсобке его угостили кофе, и еще одна девчонка, кассир, попросила его расписаться на флаере какой-то вечеринки. Он купил винила и дисков на все наличные деньги, осторожно пристроил сумку в багажнике и поехал домой.
Алена мыла пол. Свирепо орудовала шваброй, под футболкой выступали острые лопатки. Аспирин снова поразился, какая она тощая.
– Ботинки сними, – сказала Алена, не здороваясь. – Я зря, что ли, стараюсь?
– А ты не старайся. Кто тебя просит?
Алена выпрямилась. Отбросила волосы со лба.
– Не люблю свинарник, – отчеканила, глядя Аспирину в глаза. Подумав, смягчилась: – Ты чего сияешь? Хорошие новости?
– А я сияю?
Аспирин посмотрел на себя в зеркало. Зрелище было обыкновенное – разве что глаза, если присмотреться, блестели ярче обычного.
– Ничего особенного, – сказал, стягивая ботинки. – Возьму, наверное, третью ночь в «Куклабаке». Нагрузочка та еще, особенно если считать субботний утренний эфир… Но какой кайф, когда тебе платят за любимое дело!
Алена улыбнулась – снисходительно и печально. Подхватила ведро, потащила в туалет, грязная вода загрохотала водопадом.
– Знаешь, я бы свалил с «Лапа-радио»… может, и свалю со временем, переберусь полностью в клуб.
– Какая разница? – спросила Алена из туалета.
– Огроменная. Клубный ди-джей, – Аспирин сунул ноги в тапочки, – исполнитель и творец. А на радио – так, коверный клоун, массовик-затейник.
– Не понимаю, – Алена вымыла руки, тщательно вытерла полотенцем. – Чего ты там творишь?
– Настроение, – Аспирин улыбнулся. – Понимаешь… Вот танцпол, – он поставил посреди стола пустую тарелку. – У него свое настроение, своя цель, свой состав: по возрасту, социальному положению, интересам…
Аспирин взял из вазочки печенье, из хлебницы – половинку булки, из холодильника – вареную морковку. Положил на тарелку; в порыве вдохновения добавил пару зубочисток.
– Это мой объект, он сложный. А я – манипулятор. Не злодей, не расчленитель, не политтехнолог: мне от них ничего не надо, я хочу им добра. Я хочу, чтобы им было хорошо и они стали лучше, понимаешь?
Алена уселась за стол. Выжидательно уставилась на тарелку.
– Каждая композиция – это настроение, – продолжал Аспирин, воодушевленный. – Когда мы слушаем музыку, мы его подхватываем… или не подхватываем, если оно нам чужое. Вот я начинаю скармливать им композиции – и при этом обрабатываю.
– Людей?
– И людей, и музыку тоже. Ритм идет по возрастающей – значит, впрыск адреналина. И еще множество фишек и примочек, до утра не расскажешь, но главное – я подхватываю их настроение и плавно, по своей воле, перевожу в другое. От спокойного к экстазу, от экстаза – к эйфории, от эйфории – к нирване… Понимаешь? Я ди-джей. Я профессионально чую, в какое состояние погружает музыка.
Аспирин говорил, вареная морковка танцевала на тарелке, повинуясь его воле, печенье подпрыгивало, а на булку и зубочистки уже не хватало рук.
– Выходит, ты – профессиональный манипулятор?
– Я музыкант, – Аспирин, опомнившись, сунул булку обратно в хлебницу. – Всякий музыкант – немного манипулятор. Тебе ли не знать.
– Нет, – тихо сказала Алена. – Музыкант… особенно если он композитор. Он берет кусок себя, и кровавый кусок… со вкусом жизни, любовью и страхом смерти. И он консервирует… нет, не так, он переводит лучшие – или страшные – моменты своей жизни в другую… знаковую систему. Другой код. И посылает в пространство. Или записывает значками на бумаге. И ему при этом плевать, раскупают ли у бара спиртное, подрыгивают ли ноги у сидящих и вибрирует ли танцпол, – она двумя пальцами взяла вареную морковку и выбросила в мусорное ведро.
Аспирин сидел и не знал, что ей ответить. Ледяное спокойствие, ледяной взгляд, – она уже забыла, как рыдала у него на плече, забыла, как он вытащил ее из полнейшей задницы, как купил ей новую скрипку – уже третью, между прочим, как занимался психотерапией дни и ночи напролет…
– Ладно, – сказал он так равнодушно, как мог. – Я учту твое мнение о моей персоне.
Встал и вышел.
– Пособачился я со своим директором, – сказал Костя. – Прямо-таки разосрался. В долгах сижу, диск не могу распродать… Все говорят, круто. А доходит до дела – привет.
– Я ведь наемный работник, – осторожно сказал Аспирин. – Сам ничего не решаю.
– Леха, но ты ведь уважаемый человек. Может, поговорил бы с кем-то?
Аспирин пожал плечами:
– Ну, попробую… Только обещать ничего не могу, ты понимаешь.
– Ну, не обещай, – тоскливо сказал Костя. Вытащил диск с полуголой индианкой на обложке. Раскрыл, размашисто расписался на вкладыше, протянул Аспирину:
– На. Сколько кровищи он мне стоил… Никому нафиг не надо, выходит.
– Держись, – Аспирин повертел диск в руках, спрятать его было некуда.
Народ подтягивался. Была суббота, первая суббота после увольнения из клуба Фомы-соперника; Аспирин немного нервничал.
– Ну, я пошел.
– Удачи, – промямлил Костя.
Официантка поставила перед ним новую рюмку водки. Аспирин подумал: вот талантливый человек, жизнь посвятивший творчеству. И что с ним будет? Что его ждет?
Он поприветствовал чужую публику, как командир экипажа – пассажиров перед взлетом. Сразу понял, что легкого хлеба не будет. Разнокалиберные клерки, уставшие после рабочей недели, ждали простых попсовых развлечений, продвинутая молодежь – экстрима, публика посолиднее желала провести вечер красиво и стильно, и еще крутились под ногами подростки, перепутавшие «Куклабак» с кислотной дискотекой. Аспирин уселся за пульт, чувствуя себя почти Гагариным на взлете. Поехали!
Он купил их не сразу – но купил. Смог. От простого – к сложному; атмосфера вечера, повыламывавшись для порядка, подчинилась умелым рукам и чуткому уху. Толпы мигрировали – от стойки к танцполу, с танцпола за столики и оттуда снова на танцпол, ноги сидящих подергивались в такт, бармен работал, как маслобойка. Аспирин совсем успокоился и расслабился, когда в ди-джейскую будку ввалился потный толстяк в съехавшем на бок галстуке.