Или мог?
Он пил в те времена… но никогда не допивался до беспамятства. Он был легкий, веселый, девчонки липли к нему, он помнит Светку, Ленку, Виту… А Любу не помнит. Вот хоть убей.
Алена нарезала магазинный кекс, очень удачно обнаружившийся в хлебнице. На ее лице не было ни радости, ни разочарования, ни удивления, ни страха перед внезапно изменившейся судьбой. Только сосредоточенность, как во время музыкальных занятий.
Как же так, думал Аспирин. Ведь появление этой… Любы все окончательно расставляет по своим местам. Никто не падал с неба в поисках заблудшего брата. Никто не являлся из далекого идеального мира, чтобы потом опять туда вернуться. Но медведь? Но скрипка? Но тараканы?!
Он покосился на Мишутку, забытого на подоконнике. Медведь смотрел в потолок бессмысленным игрушечным взглядом. Аспирин поднялся, чтобы позвонить Вискасу.
– Погоди, – тихо сказала Алена. И что-то такое было в ее голосе, что Аспирин моментально уселся на место.
За столом сделалось тихо. Любовь Витальевна перевела взгляд на Аспирина. Он поперхнулся чаем.
Она-то, похоже, помнила его прекрасно, но воспоминания не были ни теплыми, ни ностальгическими.
– А ты растолстел, Алексей. Что же, хорошо живешь, оно и видно…
Аспирин смотрел в глаза, подведенные черными стрелками, и по-прежнему не мог вспомнить ничего. Наверное, так чувствуют себя люди, страдающие амнезией.
– Ну ладно, – Любовь Витальевна поднялась. – Алена, собирай вещи, нам еще на электричку успеть. Сегодня у Ивановны перетопчемся, а завтра…
– Я не поеду, ма, – тихо сказала Алена.
Участковый тоскливо поморщился. Любовь Витальевна даже не удивилась.
– Поедешь. У меня из-за тебя язва открылась, хожу, чуть не падаю. Так, бери все, что он тебе купил, одевайся…
Алена отошла к окну. Глубоко засунула руки в карманы спортивной курточки:
– Я не пойду. Я останусь здесь.
Любовь Витальевна встала – закачался стол. Неторопливо и уверенно, как носорог, двинулась к Алене. Ухватила ее за плечо.
– Ты, дрянь такая, еще придумай, что отцу скажешь. Еще жопа от ремня синяя будет, и правильно, не буду тебя защищать, поганку. Пошли!
И она поволокла Алену в коридор – все так же неторопливо и вместе с тем неудержимо, как и полагается настоящей матери.
Аспирин снова взглянул на Мишутку – тот сидел на подоконнике с видом совершеннейшей игрушки. Старой. Не очень чистой. Беспомощной. Участковый, глядя в сторону, поднялся из-за стола, отодвинул нетронутую чашку с чаем:
– Алексей Игоревич, у меня к вам будет разговор…
– Потом, – сказал Аспирин.
В прихожей раздраженно взревела Любовь Витальевна.
– Ах ты…
– Я не пойду!
– Пойдешь!
Звук пощечины.
Аспирина будто облили кипятком. Он вылетел в прихожую, поскользнулся и чуть не упал. Алена извивалась в руках матери, та попеременно то хлестала дочь по щекам, то пыталась натянуть на нее зимнюю куртку.
– Ах ты дрянь, распустилась… Как распустилась, сволочь! Ну подожди…
Аспирин перехватил руку Любовь Витальевны. Резко рванул на себя. Женщина охнула и выпустила Алену.
– Алексей Игоревич, – предостерегающе сказал участковый.
Любовь Витальевна сузила глаза:
– Убери руки. Защитничек. Где ты был, когда я над коляской ревела – одна? Когда я в секонд-хенде вонючие ботинки покупала, чтобы было в чем ребенка в садик вести? Где ты был? В Париже?
Алена прижалась лопатками к зеркалу. Переводила взгляд с матери на Аспирина и обратно. Щеки ее горели, она едва сдерживала слезы.
– Не надо эмоций, – сказал участковый. – Все решает закон. По закону вы, Любовь Витальевна, имеете полное право…
– Я никуда не пойду, – сказала Алена шепотом.
Любовь Витальевна шагнула вперед, но Аспирин успел раньше и оказался между ними как раз в тот момент, когда рука женщины потянулась к Алениному уху.
– Это мой дом. Если вы не уйдете, я вызову милицию.
– Да ну? – Любовь Витальевна с вызовом посмотрела на участкового.
Аспирин распахнул входную дверь:
– Уходите.
Любовь Витальевна уперлась руками в бока:
– Или что?
– Или я спущу вас с лестницы, – пообещал Аспирин, мельком взглянув на участкового. Тот хмыкнул:
– Привычное это дело для вас, я погляжу… Любовь Витальевна, можно вас на минуточку?
– Я никуда не уйду без нее!
– Нет, вы уйдете, – тихо сказал Аспирин.
Она смерила его взглядом, от которого завял бы, наверное, даже самый уверенный в себе кактус. Аспирин не выдержал и потупился.
– Век бы тебя не видать, – тихо сказала Люба из Первомайска. – Дерьмо ты, а не мужик.
– Леша?
Он сидел за включенным компьютером. Глядел поверх экрана – в окно, где мотались под ветром мокрые деревья, где нависали над крышами тучи. Близилась перемена погоды. Большая перемена.
– Леша, ты котлеты будешь?
– Скажи мне честно. Она твоя мать?
Пауза.
– Да.
– Значит, ты мне врала? Все-все врала? Нет у тебя никакого брата?
Она уселась рядышком, на край кровати.
– Помнишь, я тебе говорила… Реальность переваривает меня. Я встретила тебя… и соврала, что я твоя дочь. И так получилось, что это правда.
– Правда, – тускло повторил Аспирин. – Значит, вот она какая, Люба из Первомайска… Поразительно. Потрясающе. И что, ее муж бьет тебя ремнем?
– Пока нет, – Алена неопределенно пожала плечами. – Пока только грозился.
– Какой я идиот, – тихо сказал Аспирин. – Значит, ты уедешь в Первомайск… А она подаст на меня в суд – на алименты.
Алена чуть усмехнулась:
– Ну, ты можешь не доводить дело до суда…
– Разумеется, – сказал он чужим голосом. – Только, ты учти, официальные доходы у меня не такие большие…
– Ты пойдешь со мной? – спросила Алена.
Он повернул голову:
– Куда?
Они шли по блестящим от дождя улицам. Ветер дышал теплом: наконец-то наступила весна. У Алены за спиной был школьный ранец, из него торчала мягкая медвежья голова. В правой руке – футляр со скрипкой. Левой она вцепилась в руку Аспирина.
Смеркалось. По тротуару шли люди, у каждого из них могла оказаться в рукаве игра со снотворным, с наркотиком, с чем угодно. На каждой крыше мог прятаться снайпер с ледяными иголками в обойме. Аспирин сперва напряженно оглядывался, а потом перестал: паранойя. Навязчивый бред преследования.
– Если ты увидишь, что что-то идет не так… или если тебе просто станет страшно – бросай все и уходи, – ровным голосом посоветовала Алена.
– Тысячи людей играют в переходах на чем угодно, – так же ровно отозвался Аспирин. – Поют и танцуют. И ничего им не делается.
– Мы не пойдем в переход, – сказала Алена. – Помнишь? Я говорила тебе – я нашла место получше…
Они спустились в метро и через полчаса вышли из него – в центре. Небо почти совсем потемнело, но от фонарей, подсветки и реклам было светло, как днем.
– Здесь, – Алена остановилась перед входом в ресторан. Летняя терраса была пуста, внутри, за стеклянной дверью, плавали в рассеянном свете фигуры официантов, острыми айсбергами топорщились салфетки на столах. На втором этаже имелся застекленный балкон, опоясанный широким полукруглым карнизом. На балконе стоял единственный длинный стол, приготовленный, по-видимому, для скорого банкета – полностью накрытый и совершенно безлюдный.
– Ты хочешь поужинать? – глупо спросил Аспирин.
– Один вопрос, – Алена смотрела вверх. – Почему ты со мной пошел?
– То есть?
– Почему сейчас ты здесь, со мной, а не дома?
– Потому что я за тебя боюсь, – помолчав, признался Аспирин.
– А почему? – она с вызовом вскинула подбородок. – Что со мной может случиться?
Аспирин огляделся. Прохожих было много, но никто из них не смотрел на девочку со скрипкой, никто не узнавал прославленного ди-джея Аспирина.
– Не знаю, – сказал он устало. – Я не сказал бы, что ты такая… что с тобой ничего не случается. Обычно…
Она не дослушала. Поправила ранец и двинулась ко входу в ресторан. Аспирин – за ней.
В гардеробе им помогли снять куртки. Швейцар за вежливостью прятал удивление: Аспирин и Алена представляли собой странную пару. А трио, если считать Мишутку, еще более необычное.
– Нам наверх, – сказала Алена, и Аспирин послушно двинулся к лестнице.
– Прошу прощения, наверху сегодня спецобслуживание – банкет…
Алена шла, не оглядываясь. На шее у нее болталась ставшая привычной подушечка.
– Простите, это одна минута, – сказал швейцару Аспирин. – Алена! Здесь занято…
– Я знаю, – она не замедлила шага. – Помоги мне, пожалуйста, открыть окно.
– Что?!
– Вот это, – они были уже на балконе. Алена взялась за ручку большого окна в пластиковой раме: за стеклом, совсем близко, светились фонари и текла вечерняя толпа. – А, погоди, оно легко открывается…
Окно в самом деле открылось – снаружи пахнуло весенним холодом. Алена раскрыла на полу футляр, подхватила скрипку, взяла смычок и прежде чем Аспирин успел ей помешать, скользнула в щель.
Ранец с Мишуткой застрял на секунду. Алена дернулась. Высвободилась. Уверенно ступила на карниз.
– Да ты что?
Она чуть повернула голову:
– Прощай, Лешка. Теперь я выведу его – или…
И, не договорив, она приставным шагом двинулась по карнизу. Ранец мешал ей – царапал застежками стекло.
– Заберите ребенка!
– Да что же это?!
– Прекратите немедленно!
Сразу несколько официантов и метрдотель собрались вокруг Аспирина, говоря одновременно и ничего не решаясь сделать. Балкон застеклен был глухими рамами, окна открывались только на торцах, справа и слева, и Алена, подумал Аспирин, знала об этом заранее.
Дойдя до центра балкона, Алена остановилась. Снизу на нее уже смотрели, уже показывали пальцами, не зная, что это – хулиганство или рекламный трюк.
Алена настраивала скрипку. Мишутка, по-прежнему упакованный в ранец, смотрел сквозь стекло на Аспирина, и Аспирин не мог понять выражение пластмассовых глаз.