– …Вы отец?
– Я? – спросил он удивленно. – Да… А что?
Метрдотель выругался длинно и очень нецензурно. Дамы в вечерних платьях, медленным потоком поднимавшиеся снизу, уставились на него с недоумением.
– Что здесь происходит?
– Немедленно уберите ребенка! – крикнул мужчина в черном костюме с золотым галстуком. – Вы что! А если она упадет?!
В этот момент Алена заиграла.
Все замолчали. Одновременно – все. И те, кто был в тот момент на балконе, и те, кто глядел снизу, с улицы. Мелодия началась с тихого отчетливого звука, заключившего слушателей в моментальный стоп-кадр. Вечерняя улица, девочка на карнизе – живая? Циркачка? Тень? Чугунные фонари справа и слева. Скрипка в руках девочки и улица под ее ногами. И – специально для Аспирина – плюшевая морда медвежонка, уткнувшегося носом в стекло.
Звук набирал силу. По толпе прошло быстрое движение – люди одновременно отшатнулись. И Аспирин отшатнулся, стоя в нескольких шагах у Алены за спиной, за стеклом, в остром запахе мясных закусок, поднимавшемся от накрытого стола.
Алена играла и играла. Скрипка ревела в ее руках, как доисторическое чудовище. От этого звука, одновременно завораживающего и жуткого, Аспирин покрылся мурашками от макушки до пяток.
А девчонка, не дрогнув, вела мелодию – если то, что издавала сейчас скрипка, можно было назвать мелодией, если оно имело хоть какое-то отношение к музыке. У Аспирина заслезились глаза, как от яркого света. Он видел свое отражение в стекле – искаженное, сломанное отражение. Замельтешили тени. Мелькнули иссиня-черные волосы бывшей Любы из Первомайска, откуда-то взялось лицо спившегося композитора Кости, засмеялась в глаза Надюха в матросском костюмчике, молча глянула Ирина, и Аспирину больше всего на свете захотелось, чтобы скрипка замолчала, но она играла, играла, как будто проклятую девчонку вообще ничто не могло остановить!
Всеобщее оцепенение взорвалось. Метрдотель пытался выбраться на карниз сквозь приоткрытое окно – но он был в четыре раза больше Алены и с таким же успехом мог бы штурмовать ушко цыганской иголки. Снизу орали и швыряли бутылки; одна из них разбилась о чугунный столб фонаря. Запрокинутые лица белели в свете фонарей, чернели распахнутые рты. Алена играла.
Вокруг Аспирина началось невообразимое.
Мужчина в черном костюме с золотым галстуком подхватил массивное кресло – от натуги пиджак треснул у него под руками – и, тяжело размахнувшись, ударил в стекло – в Алену. За секунду до удара Аспирин успел навалиться на него и оттолкнуть; ничего в тот момент не соображая, он действовал инстинктивно, как ласточка над океаном. Тяжеленное дубовое кресло пробило стекло и рухнуло вниз. Девчонка не сбилась ни на сотую долю такта; осколком ей оцарапало скулу. Две красные капли набухли и медленно двинулись по бледной щеке, как дождевые капли по стеклу. Алена играла.
Внизу кричали, кто от злости, кто от боли. Кто-то кого-то уводил сквозь толпу, поддерживая за плечо; Аспирин видел перекошенные злобой лица, и совершенно спокойные, любопытствующие лица, и лица испуганные; за углом взвыла милицейская сирена.
– Да уберите вы ее! Уберите!
Мужчина в элегантном светлом пиджаке ринулся на карниз сквозь пробоину, оставленную креслом. Потянулся к Алене, поскользнулся и упал, повиснув на руках. Завизжала женщина, кинулась на помощь, но ни ее крики, ни галдеж толпы внизу не могли заглушить чудовищную мощь Алениной скрипки.
Мужчина разжал окровавленные пальцы и соскользнул вниз со второго этажа. Алена играла, ни на кого не глядя. Аспирин вспомнил ее слова: «Если ты увидишь, что что-то идет не так… или если тебе просто станет страшно…»
Из разбитого окна тянуло сырым промозглым холодом.
Толпа внизу стала плотнее. Потом заволновалась. Потом раздалась в стороны, и по узкому коридору на улицу въехала пожарная машины с выдвижной лестницей.
Алена играла. Мишутка смотрел на Аспирина. На балконе за разбитым стеклом теперь было почти пусто: вечерние дамы отступили вниз, увлекая за собой кавалеров. Метрдотель, застрявший в щели окна, все еще пытался выбраться. Мужичок лет пятидесяти жевал, присев на дальнем конце стола, кусочек ветчины. Бутылка водки перед ним была пуста уже наполовину.
Алена играла.
Скрежетнув, механическая лестница двинулась вверх. На верхнем ее краю Аспирин увидел пожарного в брезентовом костюме – тот глядел на Алену, как если бы она была не ребенком со скрипкой, а пылающим химическим заводом. Аспирин шагнул вперед, еще не зная, что будет делать, но в этот момент Алена завершила первую часть на самой высокой ноте. Последовала крохотная пауза; казалось, пожарный растерялся, но тут Алена глубоко вздохнула – прыгнули плечи – и заново провела смычком по струнам.
Звук был глубокий, вкрадчивой, от него перехватывало дыхание. Пожарный замер – повис в воздухе – в полуметре от Алены. Теперь Аспирин не видел его глаз – в пластиковом щитке, прикрывавшем лицо пожарного, отразилась неоновая вывеска.
Алена играла. Метрдотель выбрался, наконец, из окна, сел на покрытый ковролином пол и вдруг заплакал. У Аспирина у самого комок подкатывал к горлу – мелодия, источаемая Алениной скрипкой, подействовала на него, как жестокий романс на сентиментальнейшую из барышень. Он прижал ладони к щекам – и увидел себя летящим над бесконечным, усеянным цветами полем. Низко-низко, вровень с цветами, потом круто вверх, в облака, так что счастливо захватило дух…
Он пришел в себя от холодного прикосновения стекла. Он стоял за Алениной спиной, расплющив лицо о прозрачную преграду, и смотрел, как пальцы в заусеницах бегают по грифу, как летит белая канифольная пыль, подсвеченная синим светом вывески. Толпа внизу стала больше; кто-то раскачивался, как сомнамбула на приеме у экстрасенса. Кто-то смотрел, не мигая. Пожарный сидел, свесив ноги, на краю выдвижной лестницы и смотрел на Алену, подперев голову кулаком.
Алена играла, приподнявшись на носки на самом краю карниза. Звуки нежно вибрировали, от этой вибрации тряслись и дребезжали стекла. Аспирин прижался к окну, рискуя выдавить его, желая слушать музыку не только ушами, но и телом, и всей кожей; в этот момент Алена снова сделала коротенькую паузу, и когда заиграла снова, мелодия была совсем другой.
Толпа заволновалась, затопталась, забурлила – и вдруг бросилась врассыпную. Почти никто не кричал – если не считать двух-трех сдавленных воплей под самым балконом. Аспирину тоже захотелось бежать: наверное, так чувствует себя кошка накануне большого землетрясения. Красная машина выпустила тучу вонючего выхлопа и, завывая от ужаса, умчалась вместе с пожарным на выдвижной лестнице.
В отдалении затрещали выстрелы. Над улицей рассыпался фейерверк – желтые, зеленые, синие огни. Сколько времени прошло, подумал Аспирин, дыша ртом. Десять минут, час?
На балконе было пусто. Как ни в чем не бывало, стояли бутылки с дорогим вином, медово отсвечивали пузатые коньяки, лежала на боку рюмка – мужичок, поедатель ветчины, давно оставил поле боя. Сбежал и метрдотель. Опустела улица внизу – битое стекло в щелях булыжной мостовой, чьи-то очки, чья-то потерянная сумка. Алена играла – ни для кого. Мишутка, прижавшись мордой к стеклу, смотрел жестоко и требовательно.
Аспирин закусил губу, борясь с паникой. Бежать, куда глаза глядят… «Если тебе станет страшно…»
Он попятился. Отступил еще. Цепляясь за поручни, спустился вниз по лестнице. Не бежать! Только не бежать! Медленно, медленно, медленно…
За стойкой гардероба никого не было. Без присмотра висели кожаные пальто и цветные весенние шубы, и дешевая детская куртка. Дверь на улицу стояла распахнутой настежь.
Аспирин понимал, что поддастся музыке рано или поздно. Хватаясь за портьеры, за спинки стульев, за створки дверей, он сражался с паникой не за победу – за предпоследний спокойный шаг. И еще один предпоследний.
Выбравшись на улицу, он поднял голову. Алена стояла, вытянувшись в струнку, смычок взмывал и опускался. Аспирину померещились огоньки на пульте – взлетают и опадают зеленые столбики частот…
Он шагнул назад, оступился и упал, измазавшись в грязи. Не поднимаясь, лежа, посмотрел на Алену. И ему показалось, что Алена смотрит – сверху – ему в глаза.
Мелодия оборвалась.
Аспирин шарил руками по мокрому булыжнику, пытаясь подняться, осознавая с ужасом: оглох! Оглох!
И только через несколько секунд он понял, что мелодия все еще звучит. Просто перешла в иное качество. Взлетела, как электрон, на другую орбиту.
Все изменилось.
Скрытый смысл музыки, тот, о котором Аспирин всегда только догадывался, теперь стал явным, вышел на поверхность. Быть живым – вот что это значит. Бояться смерти. Радоваться. Жить. Аспирин поднял голову. Ему показалось, что за спиной у Алены стоит многотысячный оркестр, взмывают и опускаются смычки – до самого горизонта.
Улица больше не была пустой. Из подворотен, из темных углов выходили люди. Без страха и суеты – как будто всем им назначено в этот час свидание, они долго ждали его и наконец пришли. Они стояли молча, плечом к плечу, в тесноте, и только пустой пятачок под ногами Алены, у самого входа в ресторан, оставался пустым, и ближайший фонарь заливал его кругом резкого белого света.
Аспирин поднялся.
Мелодия стала жестче, Аспирин читал ее, как текст. Теперь Алена не увещевала и не звала – приказывала явиться сию секунду, выйти из толпы, оказаться в светящемся кругу. Люди стояли кольцом, завороженные. Шагнуть вперед, к Алене, навстречу странному свету никто не решался.
Алена играла. Скрипка звучала все громче, все резче становился зов. Аспирин, не выдержав, оглянулся: где он? Где тот, для кого все делается? Беглец из рая, творец-неудачник?
Люди стояли неподвижно. Толпа становилась все плотнее, никто не входил в освещенный круг.
Скрипка взревела. Рев оборвался коротким металлическим звуком. Рваная струна виноградным усом заплеталась на фоне бледного девчоночьего лица, но Алена, не останавливаясь ни на миг, повела мелодию дальше, повела уже на трех струнах, и Аспирин не знал, какие из них обычные, а какие –