многие тропы и попросту не пустил к себе ни единого боевика. Хотя желающих было с избытком…
Зато в заоблачную «республику» стали вполне беспрепятственно проникать беженцы. Из Осетии, из Карабаха, из Абхазии и Чечни. Со всех сторон многогранных кавказских конфликтов. Приходили и оставались жить. Строились, присматривались друг к другу, засылали сватов… По национальному составу миниатюрный советский союз тоже пока ещё не дотягивал до большого, распавшегося. Однако обещал со временем дотянуть.
Как рассказывал Бахрам – в их поселении надо всем господствовала старинная сванская башня. Выстроенная очень прочно и мудро. С какой бы стороны ни скатывалась лавина – непременно разбивалась о несокрушимое каменное ребро…
А кроме того, в суверенной долине по удивительному капризу природы необыкновенно здорово росли розы. Батоно Ростом упорно мечтал о маленьком заводике по производству душистого масла. В данный момент он сколачивал стартовый капитал, рассылая внуков с правнуками торговать цветами в российские города. Бахрам клялся Рите, что розы из долины вывозили с помощью бронетехники, подобранной на местах ближайших боёв и отремонтированной силами местных умельцев. Рита не верила. Пока он не продемонстрировал фотографию…
Вот такой ларёчный хозяин. Жуткая стыдобища была бы пропасть неизвестно куда со всей выручкой, правда?
…Если двигаться от Бассейной, то, чтобы попасть к уже-не-Ритиному торговому месту, надо было идти почти через весь базар. Рита шагала вдоль длинного ряда лотков и ларьков, кивая знакомым девчонкам-продавщицам, улыбалась примелькавшимся алкоголикам и с новой силой испытывала уже знакомое чувство освобождения. Вначале она было решила, что празднует освобождение от Риты-Поганки, но скоро поняла, что ошиблась. Нет! Образ Поганки теперь вызывал у неё скорее лёгкую ностальгию. А суть дела заключалась в том, что, ступив на территорию рынка, она окончательно перестала бояться. Когда-то в детстве, когда перед ними, подросшими девочками, впервые поднялся вопрос о приставучих мужчинах, Рита спросила свою одноклассницу, не боится ли та дворового хулиганья. «Кого-кого?.. – искренне изумилась Наташа. Она была дочерью дворничихи. – Да я только закричу, все наши хулиганы меня сразу выручать прибегут…»
Рита уже завидела впереди яркую надпись «Цветы Кавказа» и рукой, засунутой в карман, помимо воли принялась нащупывать под курткой сумочку с деньгами, когда её внимание привлёк какой-то шум возле мясного ларька. Это, собственно, был как бы и не ларёк, а небольшой магазинчик. Вот хлопнула дверь, и наружу заполошно выскочили две женщины. Обе казались изрядно напуганными, но в то же время явно сгорали от любопытства. Они не побежали прочь, а присоединились к скопищу десятка в полтора человек, напряжённо ожидавшему чего-то. Наблюдательная детективщица сразу вспомнила, где видела подобные лица. Однажды на Московском проспекте столкнулись машины, авария была очень скверная, с вызовом «скорой». И родные сестры сегодняшних тёток проталкивались к центру событий, возбуждённо выспрашивая: «А кровь, кровь есть?..»
Только одна пенсионерка спешила прочь, торопясь увести внучку. Рита спросила её:
– Не скажете, что там такое?
Старая женщина окинула её неодобрительным взглядом – «И эта туда же!» – однако ответила:
– Да милицию вызвали. Собаку бродячую застрелить. – И потянула за руку внучку: – Пошли, Анечка…
То, что дальше сделала Рита, ни в какие понятия о здравомыслии категорически не укладывалось. Бывает, мы совершаем поступки, которые много лет потом нас самих изумляют: ой, Господи! Да я ли этакое содеял?.. И как быть-то могло?
А вот могло, оказывается, могло. То ли планеты как-нибудь по-особому сошлись, то ли пятно на солнце выскочило, то ли ещё что… Знакомимся с девушкой, через пять минут оказываемся с ней в загсе, потом живём долго и счастливо и умираем в один день. Или – бросаемся, расплёскивая корейскими сапожками талые лужи, к двери ларька, из-за которой вот-вот должен прозвучать сухой хлопок выстрела. Стремительно распахиваем её и…
Продавец жался в углу за прилавком. В руках у него был тяжёлый нож-топорик для разрубания мяса, но держал он его не угрозы ради, а как бы желая заслониться широким лезвием, словно щитом. А прямо перед Ритой, спиной к ней, стоял участковый Собакин. Он не оглянулся на резкий скрип распахнувшейся двери. Цепко расставив ноги в неизменных хромовых сапогах, он медленно расстёгивал кобуру. Он не спускал глаз с четвероногого правонарушителя: вдруг бросится!
Но пёс бросаться не собирался. На это у него ни сил, ни гордости уже не осталось. Крупное, побольше средней овчарки, облезлое тускло-бурое чучело обречённо сгорбилось возле дальней стены. Пёс часто дышал, приоткрыв пасть, и на обращённом к людям боку рельефно просматривались все рёбра. Выражение гноящихся глаз было отчётливо скорбным. «Кончайте, что ли, скорей…»
– Андрон Кузьмич!!! – завопила Рита. – Андрон Кузьмич, погодите!!!
Собакин, уже взявшийся за пистолет, нехотя оглянулся на неё через плечо:
– Тебя только не хватало. А ну выдь!
Но эмоциональный вихрь, внёсший Риту внутрь магазина, ещё не иссяк, и она ринулась между участковым и псом.
– Он что, покусал кого-нибудь? Покусал? Ну, скажите, покусал кого-нибудь или нет?
Андрон покосился на продавца.
– Да нет вроде, – пробормотал мясник.
– Он ваше мясо украл? – продолжала наседать Рита. – Бифштексы поел? Куриц импортных попортил? Господи! Живое существо несчастное из-за куска убивать!!!
Костей и недоеденных ошмётков на полу, кстати, видно не было, и продавец снова помотал головой, опуская свой нож. Определённо не он был инициатором всей этой затеи. И уж всяко ему не улыбалось отчищать свой магазинчик, в котором после собачьего расстрела не скоро небось возобновится нормальная торговля. Если возобновится вообще. Кто к нему пойдёт-то после такого?
Пёс между тем почувствовал неожиданное заступничество, и в нём встрепенулась некоторая надежда. Молодая женщина ощутила, как он ткнулся в её ладонь горячим, больным, потрескавшимся носом. Потом робко лизнул. Тут Рита поняла, что будет отстаивать этого чужого, никогда близко-то не виденного пса поистине до последнего.
– Так скажите хоть, что он натворил?!
– Да что. Побирался, – буркнул продавец. – Жорева поклянчить… подкармливаю я его иногда… если какой кусочек заветрится. Мужик один на лапу ему наступил… он взвизгнул, мужик испугался… Замахнулся авоськой, а он на него гавкнул…
Кобелина, нечистопородный ротвейлер, в самом деле мог перепугать кого угодно. Особенно в своём нынешнем состоянии. Взъерошенная шерсть, розовая проплешина на спине, позвонки, торчащие, словно гребень у динозавра… «Уберите собаку, она бешеная! Она укусит сейчас! Милиция! Где милиция? Я жаловаться буду…» Андрон хмуро поглаживал пальцами кобуру. Предстоявшее мероприятие его тоже не приводило в восторг. Однако авторитет следовало соблюсти. Он сурово проговорил, обращаясь к Рите:
– Или пристрелю сейчас, или забирай куда хочешь.
– А вот и заберу! – ответила Рита. Больше всего её волновало, где бы взять верёвку для поводка. Покамест она крепко ухватила пса за грязный ошейник, благо это можно было сделать не наклоняясь. – Ну? Пошли, сукин сын.
Кобель покорно поплёлся с ней к выходу.
Мужика, потребовавшего над собакой расправы, Рита вычислила сразу. Крупный, полноватый дядька лет под шестьдесят, при очках, в толстом зелёном пуховике и меховой шапке резко выделялся среди любопытствующих тёток. В отличие от них, ему было не всё равно, чем кончится дело. У него было лицо человека, уверенного в торжестве справедливости. Рита и пёс улыбнулись ему одинаково – в сорок два зуба.
Праведная суровость на лице мужика сменилась недоумением, быстро перешедшим в откровенную злобу.
– Товарищ милиционер!..
– Собака не бродячая, она принадлежит гражданке, – громко объявил участковый. – Товарищи, расходитесь!
– Таких гражданок под суд надо отдавать! – возмутился зелёный пуховик. – Безобразие!.. – И нацелил палец непосредственно на Риту. – А псину твою ещё раз увижу – застрелю! Сам застрелю! Безо всякой милиции!..
Законность подобного обещания вызывала массу вопросов, и Андрон Кузьмич грозно нахмурился, но Рита не стала прибегать к его помощи. Она набрала полную грудь воздуха… и ответила мужику в лучших традициях Поганки-цветочницы.
– Валяй, стреляй! – радостно заорала она. – А я тебя, гада сволочного, кастрирую! Тупыми ржавыми ножницами!.. – Голос сам собой вышел на нечеловечески громкий и пронзительный регистр, от которого начало закладывать уши. – Если только найду что отрезать!.. У тебя, у труса вонючего, небось и яиц в штанах нет!..
Зелёный пуховик мелькнул, исчезая за хлебным ларьком. Чувство освобождения было всеобщим. Над Варшавским рынком победно горело синее весеннее небо.
Участковый откашлялся и уже сам мстительно наставил на Риту крепкий указательный палец.
– А вас, гражданочка, вынужден оштрафовать! – объявил он очень официально и подчёркнуто громко. – За выгуливание животного в неположенном месте… Без намордника и поводка…
– Да пожалуйста, Андрон Кузьмич! Штрафуйте на здоровье! – ликуя, ответила Рита. – Сколько с меня?
Между прочим, эпизода со спасением «сукиного сына» в биографии Риты-книжной не значилось. Пока не значилось…
«Эники-беники ели вареники…»
Желтоватое послеобеденное солнце щедро лилось в окна директорского кабинета. Переезд сюда, под Гатчину, происходил осенью – поздней и весьма непогожей, отопление, с грехом пополам запущенное в едва очухавшихся от долгостроя корпусах, работало ещё еле-еле… Кабинет окнами точно на юг показался тогда очень комфортным. Представить себе, что когда-нибудь в нём будет жарко, казалось решительно невозможным. Однако потом наступила весна, а за ней совершенно африканское лето, и академик Пересветов изменил своё мнение. Однако поезд, как говорится, уже уехал. Язвительный начлаб Звягинцев предлагал директору учредить ещё один кабинет, пусть, мол, будут «летний» и «зимний» – благо исторических, наших и зарубежных, прецедентов хоть отбавляй. На такой шаг у Валентина Евгеньевича Пересветова, как он сам говорил, не хватило раскованности. Заместитель по общим вопросам Кадлец подошёл к делу серьёзнее: в кабинете директора повесили жалюзи. Не хухер-мухер – вертикальные, благородных кремово-серых тонов. Жалюзи, правда, не перекрывали свет полностью, лишь нарезали его на тонкие полосы: люди за длинным столом щурились и двигали головами, пряча в тень то один глаз, то другой, поскольку оба спрятать не удавалось.