Одно плохо. Донимала его слабость и тошнота, лицо взялось коростой и исходило сукровицей. Но он упрямо брёл вперёд, силён и вынослив был как гуран, забайкальский дикий козёл. И вот – дошёл…
Слушала Ксения Георгия, смотрела в лицо, казавшееся, несмотря на свежие шрамы, таким красивым и добрым… и кружилась от счастья голова, так сладко и хорошо было ей. Замечталась, затуманилась… едва успела, заметив подъехавшего председателя, выбежать навстречу. Чтобы нос свой поганый куда не надо не сунул.
– Добрый день, Абрам Зиновьич! Али по делу?
– Ты, Берестова, не егози, я тебе говорю, не егози. Здесь вопросы я задаю. – Начальство пригладило волосёнки, соскочило с телеги и, вдруг увидев смётанные зароды, аж рот раскрыло. – Вот за это я тебя люблю, Ксюха-попрыгуха, ишь ты, норму выполнила! По две палочки в день получишь. Так… Один зарод в колхоз оприходуем, другой махнём тебе на дрова, третий – твой кровный. Завтра зайдёшь в правление на расписку… – И председатель хитро сощурился. – А может, посидим потом, самогоночки выпьем, на ощупь познакомимся, а? И что ты всё ломаешься, Ксюха-попрыгуха? Смотри, осерчаю, слезами умоешься. Я вот тебе норму загну…
От него шёл запах нестиранных порток и застарелого пота.
– Давай, давай, загинай! Кабы я те тогда женилку-то не загнула! – Рассердившись не на шутку, Ксения упёрла руки в бока и решительно пошла на председателя. – Я те не кто-нибудь! Я вдова солдата геройского, а не секретарша-потаскушка из правления твоего! Вот только тронь, самому Хрущёву напишу, грамотные, чай! Пугать меня вздумал, кобель мохнорылый! Я те загну!
Чудо как хороша была Ксения в этот миг.
– Тьфу, вздорная баба! Чёрт в юбке!
Председатель боком запрыгнул на телегу, уже взявшись за вожжи, со злобой оглянулся.
– Ну и хрен с тобой, пропадай в одиночку. Только зайти в правление не забудь, расписаться надо!
Хлестнул по лошадёнке – и пропал в облаке пыли.
Знать бы ему, что пропадать в одиночку Ксения не собиралась. В тот же день, решившись, сама обняла Георгия – и обрела наконец-таки своё женское счастье. Стали они жить в согласии, тайно видеться в зимовье каждый Божий день. Была и надежда: у Ксении имелся родственник в Иркутске, работал на мясокомбинате гуртовщиком, гонял из Монголии сарлыков. Человек он бывалый, ушлый, придумает, как быть и что делать. Не подведёт, чай. Подмажет кого надо, достанет Георгию документы… Глядишь – они обвенчаются, вырвутся из колхоза да и махнут в Иркутск… а там – ищи ветра в поле. Ещё будут они жить счастливо. До подруженьки-берёзы, что сажают у изголовья могилы…
Только не пришлось. В конце осени, когда пожухли травы и потянулись на юг перелётные птицы, не стало Георгия. Сгорев в несколько страшных для Ксении дней – извела его кровавая рвота да мучительная, до потери зрения, головная боль… Молча умирал, не жаловался. На прощание только разлепил искусанные губы:
– Дитё сбереги. Будет мальчик – Глебушкой назови…
Обмыла его Ксения, одела во всё чистое и, взвалив на дроги, по первому снежку увезла на погост… да и схоронила тайно в сторонке у ограды. Жгучие слезы душили её, казалось, жизнь кончена – скорей бы тоже в мать сыру землю, рядом с Георгием… Однако жизнь продолжалась. Первыми днями лета Ксения родила мальчонку. Уж такого здоровенького, такого пригоженького. Назвала по завету и в сельсовете записала его с отчеством. Глебом, то есть, Георгиевичем. На редкость крупный был пацан. Голосистый. Да ещё и с Божьей отметинкой: на ножках у него росло по шесть пальцев. Как сказал местный батюшка, отец Апраксий, знак этот был благостный, ангельский, к добру.
Вопросы без ответов
После ухода Данилова экспедиционную деятельность удалось возобновить, только когда народу был продемонстрирован злой и невыспавшийся Гринберг. Тогда наконец позавтракали и приступили к своим прямым обязанностям. Виринея, Веня и Альберт под руководством Звягинцева начали раскупоривать и проверять хрупкую научную аппаратуру. Скудин и Глеб с Борисом принялись обустраивать лагерь. Кнопик хотя и налопался перловки от пуза (она, кроме него, мало у кого вызвала гастрономический энтузиазм), но от кухни далеко не отходил – из бака восхитительно несло говяжьей сахарной костью, томившейся в кипятке. Эдик завтрак проигнорировал и вообще не показывался на свет Божий. Так продолжалось до полудня, когда объявили получасовой перекур.
– Пойду-ка я взгляну, как там наш парень… – Скудин отложил кувалду, вытер рукавом лоб… и в тот же миг стало ясно, что с парнем всё в порядке. Эдик сам подал голос. При посредстве караоке. На всю мощность японской электроники.
Без вин, без курева – житья культурного…
За что забрал, начальник? Отпусти…
Звонкое эхо подхватило песню, понесло на своих крылах, и со стороны озера донеслось:
И тогда вливать мы стали в глотку
Политуру и одеколон…
Караоке нынче в большой моде. Всякий может включить музыкальный центр, покрепче зажмуриться и вообразить себя хоть Филиппом Киркоровым, хоть Кристиной Орбакайте, хоть самой Аллой Борисовной. «Пустые», без голоса, записи песен существуют на любой вкус. В том числе и для тех, у кого этот самый вкус отсутствует напрочь. Зайдите в любое воскресенье в любой парк нашего обширного Питера – сами услышите…
Как скоро выяснилось, баллада об алкоголиках, спьяну завербовавшихся в Фергану, была в Эдичкиной музыкальной библиотеке едва ли не самым пристойным произведением. После нескольких песен, состоявших в основном из неостроумно зарифмованных матерных слов, невинное «начальник, отпусти!» начало казаться возвышенным и духоподъёмным, как Бах.
– Господи, да прекратятся ли когда-нибудь эти гнусности! – Звягинцев оторвался от тарировки сейсмографа, раздражённо хлопнул рукой по колену.
Сидел старик Герасим
И чистил хрен песком… —
доносилось из вагончика.
– Остроумному произведению можно простить некоторую фривольность, – покачала головой Виринея. И оглянулась на парней. – Но это, ей же Богу, не остроумно!
Она была далеко не ханжой. И не делала вида, будто «таких слов не знает». Наоборот: узрев на книжном лотке словарь русского мата, она немедленно купила его, принесла домой и, к ужасу родителей, внимательно прочитала. Раз есть такое явление в языке, полагала она, – значит, лингвистам следует его изучить. А уж применять или нет, и если применять, то в каких случаях – это другой вопрос. Всем известно, сколь волшебно-целительное воздействие иной раз оказывает крепкое слово и на человеческую психику, и на неодушевлённую вроде бы технику, никак не желающую работать. Но делать магические заклинания единственным выразительным средством обыденной речи?..
Елена стала раком… —
разносилось над озером.
– Так, – сказал Скудин. И пошёл к Эдикову вагончику. Дверь была закрыта изнутри на защёлку, но Иван слегка нажал плечом, и запоры, вылетев из гнёзд, со стуком упали на пол. Все стены вагончика были завешаны похабными плакатами. Такого рода картинки когда-то попались Кудеяру в финском журнальчике, рекламировавшем питерских проституток. Ноль одежды, позы, предназначенные ознакомить потенциального клиента со всем спектром возможных услуг… Ивана, помнится, поразили одинаково приоткрытые рты (девки, видимо, полагали это весьма эротичным) и одинаково дебильное выражение пустых глаз. В том журнальчике при каждом фото красовались номера контактных телефонов и адреса интернетовских сайтов. Ну так то было узкоспециализированное издание, ознакомился и закрыл. Но развешивать по стенам и, значит, постоянно лицезреть фотографии, при виде которых даже старое гинекологическое кресло расплавилось бы от стыда?..
По мнению Кудеяра, тут речь шла уже не о юношеском взрыве гормонов, а об определённой умственно-эмоциональной ущербности.
И он сразу понял, что не ошибся.
Внутри вагончика стлался волнами густейший дым. Но не табачный. Этот дым был сладковат, отдавал словно бы распаренными банными вениками, и проблема, мешавшая спать генералу Владимиру Зеноновичу, сразу стала очевидна. Где вы, милые ностальгические страдания, – ах, что же делать, мальчишка тайком начал курить!.. Нам бы ваши заботы. Сынок генерала курил явно не «Ротманс».
– Всё поёшь? – Стараясь глубоко не дышать, Скудин разогнал ладонью ощутимо плотную дымовую завесу, дотянулся к музыкальному центру и вырубил звук. – А не слабо тебе встать-то перед подполковником?
Эдик предавался пению лёжа, разметавшись на койке. Со вчерашнего он явно не раздевался – видно, было не до того, боялся, наверное, как бы певческая муза не свинтила.
– А не пошёл бы ты, мужик… – Он презрительно и далеко сплюнул, хотел было вновь включить громкость, но поленился шевельнуть рукой и выпустил из пальцев микрофон. – Папахену скажу, – пообещал он капризно, – папахен тебя до подпрапорщика уроет. Песню испортил, гад. Кто ты есть в масштабе госбезопасности? Так, вошь, инфузория, амёба, дрозофила… – Эдик, впрочем, выговорил «дроздофилла». – Бык парнокопытный. Папахен пёрнет, тебя сдует. Но и он полное говно в контексте мировой революции…
Вместо мировой революции он с таким же успехом мог упомянуть и проблему СПИДа, и жизнь на Марсе, и итальянскую оперу. Удолбавшись, генералов сын «подсел на умняк»90 и сам готов был задохнуться от собственной гениальности, вот только Скудин философской беседы не оценил.
– Так. – Он крепко взял Эдика за ворот, выволок, как куклу, из бытовки и, удерживая на весу, нехорошо ухмыляясь, передал Глебу. – Головкой только не урони, слабое место.
– Не уроню, – пообещал Буров.
Кудеяр вернулся в вагончик, вынес чемоданы генеральского отпрыска и с иезуитским пристрастием стал рассматривать содержимое.