Наконец добрались до горы Нинчурт. Поднялись на знакомый гребень, нависший над ущельем Чивруай. Вот наконец и фирновый панцирь!
– Недолго мучилась старушка в балтийских опытных руках… – Веня Крайчик первым сунулся в щель, дрожа от исследовательской лихорадки. Однако пение тут же смолкло. Вместо него в голубое небо рванул фонтан примитивного мата, которого до сих пор от интеллигентного Вени никто никогда не слыхал.
Тут надо наконец пояснить, что этнически Вениамин Борисович Крайчик был целиком и полностью русским; однако граждане, озабоченные национальной проблемой, по причине довольно-таки «видоспецифического» ф.и.о. то и дело записывали его в евреи. Веня не обижался, справедливо полагая, что причисление к любому из земных племён хулой быть не может, а уж почётное членство в народе, давшем человечеству Библию и много чего ещё, следует рассматривать скорее как комплимент. Решив соответствовать имиджу, Веня выучил несколько еврейских присловий типа «ле хаим» и «шлимазол»126 и щеголял ими при каждом удобном случае – особенно в годы разгула ныне уже подзабытого общества «Память»…
…Однако на сей раз он, чуть не плача, отчаянно и свирепо ругался чисто по-русски, и именно по этому признаку его друзья поняли – стряслось нечто серьёзное.
– Что такое?
– Венька, что там?
– Ты застрял? Ты не ушибся?
Первыми на помощь подоспели Звягинцев с Альбертом Головкиным, следом бросились Скудин и Гринберг, затем Виринея.
Спустя секунду ругались по-чёрному уже все. Дружно, хором, от души. И было с чего. Вчерашний проливной дождь подмыл ледяные стены, и многотонная толща снежника рухнула внутрь. Засыпав, а может, и раздавив своей тяжестью внутреннее убранство радужного замка. И, естественно, напрочь перекрыв доступ к таинственному колодцу.
Стоило тащить на горбу километры верёвок и неподъёмное оборудование, не говоря уже о сумасшедшей надежде.
Эту бы веревку паразиту Эдику куда не надо затолкать!..
Чтобы хоть как-то оправдать затраченное время и труды, произвели замеры напряжения полей, определили радиационный фон и дислокацию геоактивных зон, а в заключение сняли небольшой, минут на десять, видеофильм – горные ландшафты, кольские просторы, опять-таки групповой портрет… на фоне, так сказать, разбитых надежд. Отдохнули, перекусили – хотя отдых и еда получились совсем не те, что после тяжких, но успешных трудов. Встали на ноги. Потащились обратно на базу…
Только далеко не ушли. У нас ведь как: если наступила чёрная полоса, то это надолго. Уже внизу, на ровном, в общем-то, месте Виринея вдруг споткнулась, потеряла равновесие и очень неловко упала, придавленная рюкзаком. Хотела встать – и вскрикнула от неожиданной боли.
– Ну, что тут у нас? Внематочная, конечно? – Ухмыляющийся Гринберг, как и следовало ожидать, подскочил первым, но сразу заметил посеревшее лицо Виринеи и болезненно закушенные губы. Тут Грин улыбаться перестал, присел на корточки и сноровисто пустил в ход руки: – Так… так…
– Додикович, гад, хватит меня лапать. – Виринея из последних сил шлёпнула самозваного «медбрата» по пальцам, глаза девушки от боли были полны слез:
– Идиот! У меня коленка болит… а не промежность!..
– Потерпи, Риночка. – Женя ещё раз, уже безо всякого ёрничества, пробежался аккуратными пальцами по ноге Виринеи, вынул нож, вспорол штанину и поставил диагноз: – Мениск!
С кем случалось, тот не позволит соврать: самая поганая штука на свете. И действительно может приключиться на ровном месте, от самой чепуховой нагрузки, но результат!.. Ногу не согнуть, не разогнуть и подавно не опереться, болит зверски, и кажется, что легче отрезать. Виринее вкололи обезболивающее, наложили фиксирующую повязку, однако принципиально ничего не изменилось – как ни геройствуй, а самостоятельно передвигаться она не могла.
– Тебе сейчас самое главное – покой, – авторитетно заявил Гринберг.
– Ну вот… – окончательно расклеилась Виринея. – Всем теперь из-за меня…
Вот это было точно. До лагеря оставалось ещё топать и топать. По едва заметным тропинкам. С тяжелыми рюкзаками.
– Сделаем вот что. – Скудин быстро оценил ситуацию и принял решение. – Отнесём к моим, здесь по прямой не так далеко, километров пять. Глеб и Женя со мной, остальные на базу. Боря! Захватишь её рюкзак.
Вот так. Коротко и без проволочек. Вполне по-военному. Молча стоявший рядом Лев Поликарпович невольно задумался, а как в этой ситуации командовал бы он сам. Результат был не в его пользу. Нет, от «гестаповцев» определённо был толк…
– Ну-ка, взялись. – Не тратя времени попусту, Скудин с Буровым сцепили руки накрест, Грин поднял Виринею на импровизированное сиденье, и спасательная команда двинулась через лес.
– Всё, – сказала Виринея виновато и мрачно. – Сажусь на диету. Нет, правда. Честное слово.
…Но до чего всё же здоровы эти двое, Скудин и Буров. Идут себе и идут, мерно, словно заведённые… а кроме несколько полной (да что там!!! бессовестно жирной!!!) девицы на руках у каждого за спиной – ещё и по рюкзачищу. «Решено. Не завтракаю, не обедаю, не ужинаю…»
Сделали всего один привал – на полпути. Иван с Глебом улеглись на спины, упёрли, чтобы лучше отдыхалось, ноги в стволы деревьев. Гринберг суетился вокруг болящей и вслух предвкушал, как понесет её дальше – ощущая нежную упругость ягодиц на своих руках, вдыхая аромат волос и влекущий запах девичьего пота… однако не тут-то было.
– Береги силы, Женька, ночь впереди, – несколько двусмысленно сказали Скудин с Глебом и, снова сцепив руки в крест, подставили их Виринее. – Садитесь, мадам, карета подана.
Подняли её, пошли дальше… Наконец из-за сосновых стволов навстречу с гавканьем вылетели собаки, все как одна – чисто белые, пушистые и остроухие. Лайки узнали Ивана, радостно завертели хвостами. Потом показался большой, добротно рубленный «в лапу» дом-пятистенок. Из трубы вертикально в небо поднимался белёсый дым: у Скудиных привыкли ужинать рано.
Репт-Кедги
Новый день все начали по-разному. Скудин с подчинёнными отправились совершать ежеутреннюю разминку, которая для кого другого сошла бы за весьма изматывающую тренировку; вчерашний поход, увенчавшийся транспортировкой «раненого товарища», не был воспринят их организмами как сколько-нибудь значительная нагрузка. Веня с Альбертом, любившие при случае вспомнить свои былые спортивные подвиги, выползли из вагончика на одном самолюбий – после форсированного лазанья по горам ноги, в особенности бедренные мышцы, болели немилосердно: ни сесть, ни встать, ни по лесенке спуститься!.. Эдик, которого напрягали только морально, с видом обиженного на весь свет поплёлся по грибы. Его не оставляла мысль набрать крепеньких мухоморчиков: чем чёрт не шутит, здесь, в этой тайболе, всё не как у людей, так, может, уже грибы выросли?.. То-то он сварит живительный эликсир. И будет пить его ме-е-едленно, маленькими глотками… чтобы дуба не врезать…
В этот день Лев Поликарпович в поход не пошёл, хотя поначалу и намеревался. Покалеченная нога всерьёз разболелась, и молодые сотрудники уговорили храбрившегося профессора посидеть денёк в лагере. «Записи просмотрите, отчётность выправите…» Тем более, путь предстоял неблизкий – на Гору Мёртвых. К могиле некогда знаменитого нойды по имени Риз.
Перед кончиной этот нойда сказал своим близким, что поднимется на высокую скалу и там превратится в камень. Так и случилось. Сейд получил название Репт-Кедги. Когда люди просили у него хорошей погоды, дух шамана исполнял их желание. Но если кто-то шёл в гору с нечистыми помыслами, к примеру, желая уничтожить или испакостить камень – святотатца настигала в пути страшная буря. Оттого-то, как утверждали некоторые легенды, гора и получила своё название. «Мёртвые» фигурировали во множественном числе: не из-за одного же окаменевшего нойды, надобно полагать. Если бури, насылаемые Репт-Кедги, обладали хоть половиной той мощи, которую обрушил недавно на нарушителей своего спокойствия Костяной, легенды представлялись не такими уж невероятными… Скудин бывал у сейда ещё мальчишкой. Тогда он с детской непосредственностью просил у него удачи и силы, и, как видно, дух нойды Риза не оставил без внимания его просьбу. Это в плане силы. Что же касается везения…
Наверное, одному с другим сочетаться не полагалось. Чтоб морда не треснула.
Выступили впятером. Сам Иван, Борис с Глебом да Альберт с Веней. Гринберг от похода отвертелся. Сказал, что пойдет навестить больную Виринею, и помахал на прощание ручкой. Кудеяр не стал употреблять власть. Говорил же Скудин-старший о кобеле, устремившемся по любовным делам, что пёс «в своём праве»…
Хоть и говорят, добрым нойдой был Риз, а вот умирать забрался на самую что ни есть кудыкину гору. (Если подумать, кстати, – потому, может, и забрался.) Веня с Альбертом уже готовы были спрятать мужское самолюбие в карман и начать жаловаться вслух, когда наконец между двумя косматыми вараками открылось устье мрачной неприветливой долины. Она называлась Холодное. И вела к подножию Горы Мёртвых.
– Засаду устраивать – лучше места не выберешь, – Боря Капустин покачал головой, улыбчивое лицо сделалось суровым и серьёзным. – Готовая западня!
Действительно, каменный мешок. Мрачное, дышащее древними поверьями место. Вокруг только молчаливые хребты гор – и не правдоподобная тишина. Незаходящее солнце струит медленно льющийся свет. В небе дымка, и свет отбрасывает расплывчатые, нерезкие тени. Колдовское безмолвие лишает слуха, настраивает на мистический лад. В звенящем молчании можно расслышать голоса гор, хранящих вечные тайны. На дне долины, у подножия отвесных утёсов, покоятся тёмные зеркала-озёра с величаво плавающими льдинами, похожими на лебедей… А может, не врут лопарские сказки и где-то совсем рядом помещается вход в Страну Мёртвых, куда, как известно, в старину люди ходили пешком?..
– Брось, Боря, – усмехнулся Скудин. – Кому мы на фиг нужны. – Пожал плечами и первым двинулся вдоль русла бойкого ручья, приглушённо звеневшего между камней. – Всё тебе Сьерра-Леоне мерещится.