Естественно, письмо так и остаётся недописанным.
Есть ещё другой штамп. На передовой появляется великий Жуков (Конев, Рокоссовский, Ватутин – нужное подчеркнуть). По какой-то причине полководец обращает внимание на трогательно-безусого лейтенанта, расспрашивает, из каких тот краёв, кто родня, каковы планы на «после войны»…
Поднаторевший зритель уже знал, что в следующем кадре покажут сражение. В котором бедолагу неотвратимо угробят. Да ещё с особой жестокостью. Или как-нибудь до предела обидно. Чтоб знали…
Впрочем, к нашему повествованию этот второй штамп отношения не имеет А если честно, то и первый. Ибо письмо писал не юный солдатик или мальчишка-лейтенант, а матёрый спецназовец Глеб Буров. И он вовсе не собирался идти в ближайшее время в штыковую атаку. И уж подавно не собирался в ней погибать.
Тем не менее Глеб – на радость будущим кинематографистам – писал письмо. Причём именно маме. Пальцы, те самые, чей удар был способен расплющить муху в полёте, привычно бегали по компьютерным клавишам.
«…Ещё я тут всё время сны замечательные вижу. Вчера вот папа приснился… То есть и я вроде взрослый был, и он – как тогда с тобой. Я тут его на досуге нарисовал. Напиши, похож получился или не похож…»
Несколько щелчков мыши, и рядом с текстом появился рисунок. Мастерски выполненный на том же компьютере. С экрана смотрел улыбающийся мужчина. Улыбка и глаза у него были в точности как у самого Глеба, но на скулах, подбородке и лбу лежали лиловатые тени. Нечто вроде отболевших ожогов.
В штабном вагончике было жарко. Глеб сидел в одной майке да спортивных трусах и притом босой, так что каждый интересующийся мог видеть, за что его прозвали Мутантом. Глеб, впрочем, ещё в детстве усвоил: если специально ничьё внимание не обращать, его шестипалые ступни замечали очень немногие.
«А сегодня вообще… Помнишь песенку – „а как усну, такое, мама, снится!“? Вот, всё в точности. Я тебе говорил – американцы наши тут реликтового гоминоида собрались ловить? Снежного человека то есть? Ну так вот, мне и привиделось, будто уже поймали. Притащили в клетке, поставили посреди лагеря. А я гляжу – так ведь это не мужик, а девчонка! Рыже-серенькая, мохнатая… Сидит, лапками закрывается, плачет. И так, знаешь, жалко мне её стало! Что же это, думаю себе, за наука такая, чтобы ради неё девчонок в клетки сажать! Дождался я ночи (всё это, ты понимаешь, во сне, но вусмерть реально). Подкрался, часовых быстренько обездвижил – и её выпустил. Она меня в щёчку чмок! И дёру в лес, а я проснулся…»
Домашний компьютер Глеб купил давно. И, не слушая возражений и отговорок, обучил свою пожилую маму им пользоваться. Ксения Петровна постепенно вошла во вкус и теперь лихо переписывалась по электронной почте с теми из подруг молодости, у кого были обеспеченные или хотя бы технически продвинутые дети и внуки. Она говорила, что совсем разучилась писать обыкновенные письма. Да и доверия к «бумажной» почте у неё последнее время не было никакого.
«А ты знаешь, мам, девчонка-то прехорошенькая была. Даром что сплошь меховая…»
Поставив последнюю точку, Глеб улыбнулся, щёлкнул кнопочкой мыши – и компьютер, подсоединённый к спутниковому телефону, выбросил письмо солдата во всемирную сеть.
В двенадцать часов по ночам…
…А дальше, вы думаете, что? «Из гроба встаёт император»?136 Ну и ничего подобного. То есть раньше когда-то он, может, вставал, но теперь… В двенадцать часов по ночам из дому выходит собачник. Особенно у которого большой и грозный (хотя бы с виду) кобель. То есть такой, что способен до икоты напугать прохожего. Или сцепиться с таким же большим, грозным, вечно озабоченным иерархическими проблемами кобелём.
Чейз, добродушнейшее создание, на людей не набрасывался никогда. Зато был далеко не дурак подраться с собратьями, хотя и тут первым ни к кому обычно не лез. Мощная шея, крупная голова, короткая и широкая пасть с чудовищными зубами… Помножить всё это на суровую жизненную школу. Насколько Рите было известно, он успел «выстроить в ряд» всю стаю бродяжек, обретавшихся у Варшавского рынка. Так что достойный отпор любому четвероногому агрессору был гарантирован.
А теперь вообразим ситуацию…
Есть анекдот. Встречаются два новых русских, оба с собаками. У одного – малюсенькая такса, у другого – могучий ротвейлер. «Ты кого себе завёл?» – смеётся обладатель ротвейлера. «А давай стравим», – предлагает таксовладелец. Стравили. Такса бросается… Клац, клац! Ротвейлер верещит в голос и спасается бегством. «Хочу такую же!!! – восхищается хозяин побитого. – Сколько ты за неё заплатил?» – «Десять тонн баксов». – «Да ты чё, с дуба рухнул? Разве может собака столько стоить?» – «Может. Пять – за крокодила, и ещё пять – за пластическую операцию!»
Посмеялись? А теперь не смешно. Теперь представьте-ка следующее. Останавливается иномарка, из неё без намордника и поводка вылетает нечто столь же породистое, сколь невоспитанное, и накидывается на Чейза. И тот его… нет, не насмерть, между кобелями это всё же редко бывает. Просто разделывает под орех: рвёт ухо или выдирает клок шкуры, лишая выставочной красоты и карьеры. Подходит хозяин покалеченного чемпиона и велит Рите отвечать. И плевать ему, что его пёс, действительно стоящий уйму долларов, сам во всём виноват…
Ситуация? Ситуация. Рите очень не хотелось в неё попадать, а вот Рите-книжной, её героине, – не помешало бы. Всяко лыко в строку, если из него можно выплести интересный сюжет.
Над городом плыла летняя ночь, правда, уже не белая, а обычная тёмная, но Рита была не из тех, кто одни времена года с нетерпением ждёт, а другие – пережидает. Она любила и лето, и зиму, и осень, и весну. И синяя, тёплая питерская ночь в подсветке оранжевых фонарей была ей полностью по душе.
Она вышла из парадного, держа Чейза на поводке. Миновала проходные дворы и двинулась улицей в направлении Юбилейного садика.
– Гуляй!
Эту команду, как и команду «ешь», псу никогда не требовалось повторять. Мигом размотал поводок на полную длину и деловито затрусил впереди, обнюхивая деревья и почти у каждого задирая заднюю лапу. Видно, правильно говорят, будто собачий рай – это полный мочевой пузырь и бесконечная аллея деревьев… под которыми успели уже побывать другие собаки.
Чейз не мог только понять, почему хозяйка упорно не разрешает ему метить колёса машин, припаркованных возле края газона. Но нельзя – значит нельзя. Кажется, он понемногу привыкал к дисциплине.
Почти одновременно с Ритой из-за угла показался ещё один полуночный собачник. Его питомица представляла собой комочек чёрного пуха, из которого весёлыми угольками блестели проказливые глазёнки. Размеры и полущенячий возраст позволяли Чари бегать на свободе, не вызывая каких-либо нареканий. Чейза она знала и, в отличие от большинства взрослых собак, не боялась его совершенно.
Надо было видеть, как она бросилась к приятелю, как прокатилась чёрным колобком через газон, как на полном ходу перевернулась вверх тормашками – и в такой позиции въехала кобелю под передние лапы. Чейз, у которого она могла бы пешком пройти под брюхом, важно нагнулся и принялся обнюхивать малышку, мощно сопя сквозь намордник и буквально возя её носищем по земле. Чари извивалась от восторга, в экстазе закатывая глаза. Она знала, что нависшее над нею чудовище в глубине души – истинный джентльмен, органически неспособный обидеть юную леди.
– Доброй ночи, Олег Вячеславович!
– Здравствуйте, Рита. От моей Татьяны Павловны вам поклон.
– Спасибо. Взаимно. Как радикулит у неё?..
Они, наверное, забавно смотрелись со стороны со своими собаками. Высокий, осанистый, похожий на адмирала в отставке, пожилой мужчина с безобидной крохотной «псюшкой». И субтильная молодая женщина с громилой-кобелём на поводке.
– Олег Вячеславович, всё хочу вас спросить… Ваша Чари, она по породе кто? Пуделек или болонка?
– А кто ж её знает. Супруга в метро подобрала, вот и вся родословная.
– В метро?..
– Вообразите, в метро. Поезда на перроне ждала, смотрит, алкоголичка какая-то щенка ногами пинает, на рельсы сбросить норовит.
– Ой, Господи… люди… – Рита вздохнула и попробовала представить, каких размеров была Чари щенком, если она и теперь вся поместилась бы в мужскую зимнюю шапку.
– Так моя Татьяна Павловна… Да вы ж её знаете. Никому поперёк слова не скажет. А тут как размахнулась, как въехала этой бабе по морде! А щеночка за пазуху – и домой!
– Да, – повторила Рита. – Люди…
Когда к ней пришёл первый успех, она спросила знакомую, кандидата филологических наук: «Вот скажи, то, что я пишу, – это литература?» Знакомая, которой нравились Ритины книги, надолго задумалась, а потом изрекла: «Вообще-то считается, что литература – это за что Букеровскую премию дают…» Так совпало, что буквально назавтра Рита прочла в «Книжном обозрении» статью о присуждении российского Букера (бывшего тогда весьма на слуху). «Из шести скучных романов премию получил самый скучный…»137
Между прочим, ни одно из шести имён авторов ей не говорило ровным счётом ничего. Их книг на прилавках и тем более на лотках она не видела никогда. И ни одной не читала. Как, впрочем, и большинство граждан России – ибо занудные рукописи букеровских финалистов некие филантропы от книгоиздания, идя на заведомые убытки, печатали тиражами две-три-пять тысяч. Из которых раскупалась хорошо если одна…
И тогда Рита принялась рассуждать. Это что ж получается? Литература, стало быть, пишется для специалистов-филологов, для высоколобых обозревателей, для комитета по премиям… но никак не для читателя? Которого потом ещё и обвинят в том, что он-де с базара «милорда глупого» как нёс, так и несёт?..
А люди, соревнующиеся кто скучнее напишет, будут фыркать по поводу любимых народом детективщиков и фантастов, огульно зачисляя все глянцевые обложки в дешёвое бульварное чтиво?..