оборонять Машу едва ли не на другой день после того, как был сделан снимок на берегу. И вот тут его озарило. Нет, факты отнюдь не спешили послушно выстраиваться в логически обоснованную цепочку, но некий лейтмотив определённо начал звучать. Явная странность охотников за свернувшейся веткой чётко перекликалась с необъяснимостью двойного потопа в «Поганкиных палатах» – где, как выяснилось, лежали в чемодане рукописи Звягинцева-старшего. Посвящённые тем же тайнам мироздания, к которым полвека спустя устремились его внучка и сын. Бандитский налёт, имевший целью всё тот же обшарпанный фанерный сундучок… Странность «Бэтмобиля»,162 что гнался, светя синими, как из преисподней, огнями, по ночному Питеру за Скудиным, увозившим чемодан, – и явно грубая, но тем не менее плохо поддающаяся расшифровке «работа» невыясненных граждан, доставших Володю и…. всё-таки прикончивших рукописи. И – венец всему – взрыв и пожар в Машиной лаборатории. Взрыв и пожар, происшедшие, как теперь выяснилось, по чьему-то хотению… Вновь мелькнуло в памяти кошачье мурло со зрачками-щёлками, и под столом в пальцах Кудеяра безвинно погиб шариковый карандаш: «Ну, сволочи, если вы и там побывали…»
Голос Звягинцева прервал его размышления.
– Иван Степанович, а как Глеб?
Всем, кого это касалось, было известно, что стараниями дяди Зямы, тёти Хаи и прочих гринберговских родственников Глеба Бурова поместили в «Семёрку» – секретный медицинский центр ФСБ. И что центр этот был расположен – тесен мир – здесь же, под Гатчиной. Буквально через забор от новых корпусов «Гипертеха». В другой половине бывшего гостиничного комплекса.
– А никак. – Скудин дёрнулся, украдкой сунул в мусорную корзину обломки расплющенного карандаша. – Лежит… Не живой и не мёртвый. Мама при нём…
Взял с подноса Фросин пирожок и начал жевать, умом понимая, что пирожок был вкуснейший. С таким же успехом, впрочем, старшина Ефросинья Дроновна могла бы запечь в тесто опилки. Посмотрев на Кудеяра, Лев Поликарпович отхлебнул большой глоток остывшего чая и тоже взял пирожок. Никогда ещё учёный и спецназовец с такой ясностью не читали мысли друг друга. Оба подумали об одном и том же. О том, как Глебка закрывал собой Звягинцева и Веню, нацеливая боевой лазер на нечто, ползущее из подземелья. И о том, как позавчера в институтском буфете Андрей Александрович Кадлец (пожалуйста, с ударением на первом слоге!) в разговоре с кем-то нечаянно обронил: «А что Буров? Биомасса. Биологический материал. Пускай теперь опыты ставят, хоть на что-то будет пригоден…»
И Скудин, и Звягинцев об этом знали. Знали (не слепые же!) и о совершенно хулиганских приготовлениях своих подчинённых. Но друг с другом об этом не говорили и вообще делали вид, будто ничего не заметили. Хотя оба собирались в случае чего брать вину на себя.
Андрей Александрович Кадлец, заместитель директора по общим вопросам, ходил на работу с серебристым кейсом ужасно авторитетного, ну прям-таки сверхсекретного вида. С пятизначным цифровым замочком. По непроверенным слухам, швейцарского производства. Скажи кому: «ядерный чемоданчик», – поверят. Что он в нём такого стратегического таскал, оставалось неведомо никому. Списки мётел и швабр? Документацию на унитазы?..
Ровно в шестнадцать сорок пять долговязый Веня Крайчик взял на руки Кота Дивуара и подсадил его в вентиляционное отверстие, загодя освобождённое от решётки. Кот принял свою долю как должное и по-деловому устремился вперёд.
– Бду, бду, бду! – напутствовала его Виринея. Её голова в нимбе рыжеватых волос уже склонилась над окулярами, в которых дёргалась и качалась картинка с «рыбьего глаза» маленькой видеокамеры. Альберт негромко диктовал маршрут, стоя рядом с листом бумаги и – для страховки – с ворохом синек. Кот Дивуар галопом мчался по воздуховоду. Его целью был замдиректорский кабинет. Кот знал это даже и без подсказок зеленоглазой Богини, чей голос звучал из крохотного динамика возле его уха.
Виринею же интересовало одно. Совпадут ли пять цифр, которые в итоге выдаст послушная техника, с теми, что она выудила, так сказать, прямо из головы Кадлеца нынче угром на проходной? Или не совпадут?..
Пикник на обочине
Едва «Волга», уйдя с Московского, проехала полквартала, как двигатель стал троить, потом дёргаться… и наконец заглох. Самым бесповоротным и решительным образом.
– Смотрите-ка, Иван Степанович! Даже до перекрёстка не дотянули… – Невозмутимый Федя включил поворотник и, пользуясь инерцией тяжёлой машины, начал прижиматься к поребрику. – А раньше только иномарки здесь глохли, помните?
Скудин молча кивнул.
«Волга» одолела ещё с полсотни метров и остановилась…
Есть анекдот. Страдающий депрессиями мужик приходит к своему психиатру. «Доктор! – говорит он в восторге. – Вы представляете, сегодня я уронил бутерброд, и он шлёпнулся на ковёр… маслом вверх!!!» – «Э-э, батенька, – печально говорит врач, – это вы его намазали не с той стороны…» Ну так вот, нынче пресловутый закон бутерброда был явлен во всей красе. Исчерпав инерцию, «Волга» замерла посреди лужи. И какой лужи! По мостовой текла дымящаяся жидкость, в воздухе явственно отдавало сортиром. Где-то неподалёку прорвало магистраль…
– Ну такую мать! – Федя повернул ключ зажигания, надеясь выехать «на стартёре»… всё тщетно. Стартёр, как и двигатель, был бездыханно мёртв. Заодно с ними, по-видимому, накрылся и весь закон электромагнитной индукции.
– Ладно. Я ненадолго… – Придерживаясь рукой, Скудин завис на порожке машины, потом оттолкнулся так, что «Волга» присела и закачалась. Выпрыгнул на сушу и, не оборачиваясь, пошёл по направлению к пожарищу.
Посмотрев ему вслед, Федя обречённо вздохнул и, потянув носом воздух, сплюнул в окошко. Потом поднял стекло. В приёмнике, как и следовало ожидать, вместо радиостанций немузыкально шуршали помехи. И впереди маячила перспектива толкать машину из говённого разлива… «Ну и зарасти оно всё лопухами». Федя поудобней устроился на сиденье, всунул руки в рукава, потому что «Волга» необъяснимым образом выстывала, и принялся ждать. Ради Ивана Степановича он был готов и не на такое.
А Иван шёл по пустынной, словно вымершей улице и чувствовал себя неуютно. В точности как на мушке у снайпера. Ни прохожих, ни машин, ни светящейся мишуры киосков. Только мусор на асфальте, жухлая трава газонов да порванные, кое-где провисшие до земли провода. Всё какое-то блёклое, безрадостное… И осень тут по большому счёту была ни при чём.
Зато бетонная изгородь вокруг сгоревшего института пестрела всеми цветами радуги. Лозунги, призывы, политические бредни… свидетельства неудовлетворенных желаний… Скудин читать их не стал. Развернув целлофан, вытащил нежно-лососёвую розу и бережно опустил цветок в щель между каменными секциями забора. Глаза его непроизвольно отыскали окно, чёрную безжизненную пробоину на закопчённом скелете фасада. Окно, в которое когда-то смотрела Марина…
– Спи, родная… жди меня. – Иван вздохнул, собираясь возвращаться к машине… и тут ему вдруг показалось, что контуры здания начали расплываться, терять незыблемую железобетонную чёткость. Так бывает, когда на глазах слезы, но он-то и не думал пускать слезу! «Что за хрень?!» Скудин, выругавшись, моргнул, и башня сразу сделалась привычной, вновь превратившись в угловатый пятнадцатиэтажный огарок. Остов, сделанный из особо прочного бетона и бронированного стекла и оттого частично устоявший перед огнём… «Никак уже глюки пошли?» Иван тронул влажную плиту, почувствовал шероховатость бетона, с облегчением вздохнул… и вдруг услышал человеческий голос.
– Эй, а это кто там нужду в общественном месте справляет? Вот я тебя сейчас по мелочи!!!163
Орали с противоположной стороны улицы. Хриповато, начальственно. С некоторой долей иронии. Тембр голоса, артикуляция и интонация показались Скудину знакомыми. Усмехнувшись, он не торопясь повернулся… Он уже знал, кого конкретно увидит. И точно. Участковый майор Собакин был пьян ещё со вчерашнего, но улыбался и приветственно делал Скудину ручкой. На плечах его красовались новенькие капитанские погоны. «Капитанские?..»
– А я тебя сразу признал, даже со спины. – Милиционер перешёл улицу и протянул Скудину цепкую короткопалую ладонь: – Ну, давай краба, гад ты ползучий, несчастье всей жизни моей.
Сказано это было с такой естественностью и прямотой, что Кудеяр, давно, кажется, отвыкший удивляться каким-либо человеческим проявлениям, не удержался:
– А чего это ты меня за гада-то держишь?
– Не «держу», ты и есть гад ползучий. – Собакин вызывающе оскалился в дружелюбной улыбке и начал обосновывать свою точку зрения. – Ты мне двух клиентов подкинул? Скажешь, не ты? Говорил, подполковника отвалят и начальником отдела сделают? Говорил! А они, едрёна вошь, депутатскими помощниками оказались. Слыхал, может, Хомяков такой? Всё за науку радеет?.. А потому мне за них отвалили не подполковника, а звездюлей. Вот, сделали капитаном… Хорошо, не педерастом. Клавдии Киевне через это дело не смею на глаза показаться, боюсь, презреет меня… Ну не гад ты ползучий после всего, а?
– Нехорошо получилось, – искренне огорчился Иван, впрочем, добавив про себя: «Да пусть это у тебя в жизни будет самое большое несчастье… капитан». И похлопал участкового по плечу. – Заживёт. Главное, педерастом не сделали.
«Хотя один раз – не педераст».
Насчет депутатовых помощничков – а вот это, пожалуй, можно было даже предугадать. Избранников народа без «крыш» у нас нынче, говорят, не бывает. Надо же им, избранникам, деликатные проблемы решать. А то как же.
– Так, значит, ошибку свою признаёшь? – От полноты чувств участковый высморкался на забор, прямо на безнадёжно устаревшую надпись «Борис – борись!». – Тогда живи. Я ведь увидел тебя, обрадовался страшно, ну, думаю, ща гада и пристрелю. А ты, оказывается, человек. Живи, короче.
– Вот спасибо, – буркнул Иван. Происходившее начало ему надоедать.