182 с густым антрацитово-чёрным содержимым. Даже по виду – уматно-убойным в корягу. А как же! Если ширево183 варил сам легендарный Кирпатый с Правобережного рынка!.. Средство атомное, главное – не переборщить, чтобы хватило надолго… чтобы тащиться с толком, с чувством, с расстановкой…
Эдик потрепал Корчагина по будёновке, привычно нашел «дорогу»184 и вмазался по чуть-чуть – чтобы слегка развернулась душа. По телу сразу побежал живой огонь, настроение улучшилось до великолепного, самочувствие поправилось совершенно, ай да Кирпатый, ай да сукин сын! Захотелось громко заявить о себе, шумно выпендриться, пообщаться с народом. Особенно с бабами.
«Где у них тут, интересно, женское отделение?» Эдик отхлебнул томатного сока, сунул в рот пригоршню фисташек из оставленного папахеном запаса, оседлал череп наушниками плеера и – как ему казалось – пружинисто-мужественно вышагнул, а в действительности вывалился в коридор. Любимая рок-команда играла, казалось, прямо у него в мозжечке.
А за окном нескончаемо полыхали лиловые молнии, вонзавшиеся где-то совсем рядом в одну и ту же, чем-то для них намазанную точку. Хлестали по окнам водяные струи, дробила небо кувалда грома, неотличимая от громыханий из плеера… Прямо у Эдика на глазах красный огнетушитель на стене коридора начал превращаться в копилку. В зелёную фарфоровую свинью с прорезью на спине и большими оранжевыми глазами.
– Дай мильён, – потребовала наглая хавронья. Причём сказала не ртом, а прорезью для опускания денег. – Эй, ты, глиста в корсете! Давай, грю, мильён!
Эдик не дрогнул. Ему было не впервой.
– Хрен тебе поросячий, – ответил он с достоинством. – Изыди, парнокопытная. Заткни пасть.
Подействовало. Хрюшка заткнулась, покраснела – не иначе с досады – и начала снова превращаться в огнетушитель.
– То-то! У меня не забалуешь! – Эдик приосанился, победно повёл по сторонам взглядом… и вдруг заметил, как из стенной розетки выдавился жёлтый светящийся шарик. – А ты это куда без спроса? А ну давай взад!
Однако огненный колобок и не подумал слушаться. Он медленно поплыл мимо Эдика по коридору, распевая архиерейским басом:
– Я от дедушки ушел! Я от бабушки ушел! И от тебя, мудака, свинчу наверняка…
Это было уже слишком!
– Пасть закрой, гнида! – Победитель хрюшек-копилок перехватил шприц поудобнее и метко пырнул наглый шарик иглой: – Ки-и-я-а-а-а…
Эффект превзошёл все его ожидания (если какие и были). Эдик испытал нечто среднее между прикосновением электрошокера (с которым, слава Богу, он доселе не был знаком) и множественным оргазмом (до которого ему следовало бы ещё расти и расти). Боль и наслаждение слились во всеобъемлющей судороге, генеральский сын рухнул на пол и провалился в странное, ни на что не похожее забытьё. Он легко и свободно поплыл в прозрачной пузырящейся воде. Эдик то устремлялся к буро-малиновым водорослям на белом песке, то с проворством дельфина взмывал вверх, к солнцу, синевшему сквозь розовую волну. Было приятно и невесомо. Море было смешным, газированным и сладким на вкус…
Никто не обнаружил коматозного Эдика в коридоре, не оттащил его обратно в комнату, на кровать. Он очнулся сам, и гораздо раньше, чем ему бы хотелось. Было немного грустно оттого, что поистине внеземное блаженство так быстро закончилось. А впрочем… К чёрту грусть! Эдик чувствовал себя великолепно, так, как не чувствовал уже очень давно. Огненный колобок, как и сулился, слинял в неведомом направлении, а ширева в дурмашине оставалось ещё выше крыши. Приглядевшись, Эдик заметил, что оно претерпело некоторые изменения: из антрацитово-черного стало радужным и прозрачным. «Должно быть, – решил он радостно, – настоялось, облагородилось, силу набрало…»
От полноты чувств, от бьющей через край жизни Эдик восторженно запел и двинулся дальше по коридору. Правду сказать, все его предыдущие похождения имели место возле самой двери палаты. Пора было вырываться на оперативный простор, пора было делиться счастьем со всеми..
А я тебя не холил,
А я тебя не шмолил,
А я тебя, зануду, не любил?
Однако делиться восторгом было особо не с кем. В длинном пустом коридоре царила тишина. Только гром буйствовал за окном да ветер потоками швырял в стёкла косой дождь.
– Эй, народы, вы где?..
Беспричинно расхохотавшись, Эдик заглянул в соседнюю палату… никого. Отворил дверь в следующую, присмотрелся… На специальной кровати, не дававшей появляться пролежням, неподвижно вытянулся какой-то чувак. Утыканный и обвешанный, вот умора, какими-то шлангами и гирляндами электрических проводов. Рядом подмигивал экранчиками и тихонько попискивал целый стеллаж всяких дурацких приборов… Эдику захотелось без особых затей растолкать мужика и вместе похохотать над уморительными, на его взгляд, надписями типа «NEHER electronics»… Он подошёл ближе и вдруг узнал в неподвижном человеке великана-спецназовца, не позволившего тогда, в Карелии, откромсать ему мужскую гордость. «Единственный был чувак путёвый из всех… Теперь вот в отрубе лежит, как пить дать ломается,185 и некому его раскумарить186… оно всегда так, хорошим людям не прёт…»
– Друг, друг… – От внезапно подхлынувшего сострадания у Эдика даже слезы выступили на глазах. Влекомый светлым порывом, он шагнул к кровати и, всадив иглу шприца в пластиковую капельницу, придавил шток до упора. Радужная жидкость завинтилась тоненькой струйкой, потом образовала размытый клубок и начала втягиваться в прозрачную трубочку. – Держись, брат, ща и тебе хорошо будет… Поплаваем в розовом море… Русалки там такие… каракатицы… Чур только, не брызгаться…
Глеб Буров никак на его старания не отреагировал. Даже глаз не открыл. А возле стены, на узенькой, притащенной откуда-то кушетке крепко спала под наброшенным пледом пожилая женщина. Его мать Ксения Ивановна. Спала – силы-то человеческие не беспредельны…
А ведь известно, что с ребёнком всё как раз и случается именно тогда, когда мать отвернётся. Даже в зорко охраняемой, от всех мыслимых и немыслимых напастей защищённой «Семёрке»…
– Ну что, брат? В кайф тебе? – прошептал Эдик. – Ну, торчи, торчи… мешать не буду…
Неслышно открыв дверь, он выбрался в коридор, сунул порожний шприц в мусорницу и вернулся к себе. Забрался под одеяло, свернулся калачиком… Его переполняло ощущение счастья. Огромного и всемирного. Оно пузырилось и играло всеми цветами, точно сладкое море из его сна. «Счастья… Всем… Сразу и даром… – всплыла в памяти окрошка из когда-то прочитанных строк. – И чтобы никто не ушёл обиженным…»
Чёрт не нашего Бога
На следующий день у Виринеи, Вени, Альберта и спевшихся с ними Гринберга с Капустиным была запланирована страшная месть в отношении Андрея Александровича Кадлеца. Разведав пять циферок на его кейсе, молодые учёные вознамерились подложить в серебристый чемоданчик несколько пришедших в негодность плат от компьютера. Ребята заранее предвкушали, как разразится истошными воплями чувствительная система сигнализации, после случая с трансформатором сменившая – радениями всё того же замдиректора – допотопные турникеты на вахте. Как вылетит во всеоружии доблестный спецназ и устроит показательное задержание. С жуткими криками, лязганьем затворов и – при малейшем намёке на уважительный повод – с непобедимыми приёмами рукопашного боя. А потом, что существенно хуже, тщательное, со вкусом организованное дознание и разбирательство, бесконечные объяснительные, подписки о невыезде (если повезёт) и прочие ужасти-прелести чекистского бумаготворчества. «Я мстю, и мстя моя страшна!» А нефиг было Глеба Бурова биомассой называть!..
Вышло, однако, как в байке про диссидента, который в годы застоя каким-то образом вырвался за рубеж. Хотел вывезти и жену, но сразу не получилось: она работала в «ящике» и была, естественно, сугубо невыездной, причём на годы вперёд. Рассказывают, диссидент тогда нанял сумасшедшего шведа, чтобы тот перелетел на маленьком самолёте через скудно охраняемую границу с Финляндией, сел на лёд определённого озера в северной части Ленобласти, забрал женщину и умотал с нею обратно. Сказано – сделано! Бесшабашный пилот прилетел куда следовало точно в назначенный срок. Опустился благополучно на лёд… Только вот жены диссидентской – нет как нет! Швед ждал, ждал… Наконец подкатил на своём аппарате к рыбакам, сидевшим над лунками, и на ломаном русском осведомился, не видели ли они поблизости такую-то даму. Приезжую из Ленинграда. «Не, не видели, – ответствовали рыбаки. – Да не ждите, не будет её: автобус сегодня не пришёл…»
Вот и у ребят планы страшной мести пошли прахом по столь же простой и изящной причине. В день «Икс» замдиректора по общим вопросам просто не явился на службу.
На самом деле ночью с ним произошло кое-что существенно хуже, чем всё спланированное заговорщиками. Но тот, кто это проделал, никого о своих планах не предупреждал.
Был поздний вечер предыдущего дня…
Андрей Александрович Кадлец отдыхал от трудов праведных, сидя в кресле перед телевизором у себя дома и ожидая сытного ужина (супруга на кухне доводила до кондиции корейку с картошкой и луком), и было ему глубоко обидно за родную державу. Почему обидно? А почему шведская чугунная латка для приготовления тушёных продуктов извлекается из нарядной коробочки и хрустящей бумажки вся благородно-бархатно-чёрная и полностью готовая к наполнению деликатесами и загрузке в духовку? Тогда как отечественный чугунок равного объёма и веса весь выпачкан солидолом и стоит в углу захудалого хозяйственного магазина, там, где печное литьё, кочерги и совки, стоит грязновато-ржавоватый и неприглядный, но зато снабжается инструкцией из двенадцати пунктов?.. «Перед первым использованием изделие тщательно вымыть… Прокалить с солью в течение 40 минут… Смазать растительным маслом и прокалить ещё раз… При п