Это убежище Шерифства было вмонтировано в замерзший водопад и частично высечено в нем. Водопад назывался Хойсеннир – ледяной утес высотой четыреста метров и шириной около километра; в этом месте река Доарои начинала свое долгое падение с высокого полуарктического плато, устремляясь к тундре и долинам за ней. Низкое зимнее солнце великолепно освещало сепектеанские облака, подернутые инеем пурпурно-красного заката, – при температуре, даже отдаленно не предполагавшей таяния льда.
Ось Сепекте смещалась медленно и очень незначительно. Арктический и антарктический пояса, где чередовались два времени года – летом солнце никогда не заходило, а зимой никогда не восходило, – имели в диаметре менее тысячи километров. На Сепекте, официально причисленной к теплым планетам (по человеческим меркам), зимы были долгие, но не такие суровые, как на Земле, и свирепствовали на менее обширной территории. Но водопад Хойсеннир был далеко на севере и высоко в горах арктического щита, а потому Доарои иногда не вскрывалась несколько лет подряд.
Это место называлось убежищем, потому что владело им Шерифство, но для Салууса это был обычный отель и конференц-центр. Зрелище тем не менее открывалось впечатляющее, особенно при свете дня, когда все можно было хорошо разглядеть. Салуус готов был согласиться с тем, что в пейзаже была своя суровая привлекательность.
Салуусу здесь не нравилось. Его не прельщали места, выбраться откуда было нелегко – предпочтительно, если дела обернутся совсем уж плохо, на своих двоих. Чтобы выбраться отсюда, требовалось воспользоваться воздухолетом или лифтом внутри замерзшего водопада: вы оказывались либо наверху, на льду затвердевшей реки, либо внизу, на вакурельсовой станции, у подножия утеса, нависавшего над замерзшим озером. Когда Салуус узнал, где состоится конференция насчет отправки посольства к насельникам (известили его по соображениям безопасности чуть ли не накануне), он велел уложить в свой багаж ветрошют, чтобы в случае чего у него был запасной вариант отхода.
Он знал, что почти наверняка никаких чрезвычайных обстоятельств не возникнет (а если и возникнут, то настолько масштабные или скоротечные, что спастись будет невозможно), но чувствовал себя лучше, в большей безопасности, когда ветрошют лежал у балконного окна его спальни. Большинство других важных участников занимали номера в глубине водопада, подальше от всего, что может явиться извне, но Салуус вытребовал себе номер с наружным выходом – есть и роскошный вид, и возможность отступления. Он не ветрошютировал уже несколько десятков лет, но готов был скорее рискнуть своей шеей, чем трусливо прятаться во внутренних номерах и хныкать в ожидании смерти.
Иногда он спрашивал себя, почему одержим этой идеей – всегда иметь возможность отхода. Эта одержимость ведь не врожденная, не результат травматического опыта в детстве – она поселялась в его душе постепенно, в течение всей его взрослой жизни. Что-то в таком роде, полагал он. Он не тратил времени на то, чтобы задуматься над этим по-настоящему.
По мнению Салууса, имело значение только то, что убежище/отель сегодня было таким же безопасным местом, как любое другое. Атаки на систему Юлюбиса продолжались; с одной стороны, они не прерывались надолго, а с другой – никогда не достигали предела. Не раз поражались чисто военные объекты – при помощи бомб, ракет или оружия более-менее ближнего радиуса действия. Обычно ответственность возлагалась на запредельцев. Другие объекты имели культурную или духовную ценность, а то и просто крупные размеры. Эти цели поражались из глубокого космоса каменными глыбами, разогнанными до высоких, иногда субсветовых скоростей. Частота этих бомбардировок росла, тогда как интенсивность атак лучевым оружием и ракетами с беспилотных кораблей уменьшилась.
Часть стратегов считали, что эти события отражают неспособность противника предпринять крупномасштабное вторжение в назначенное время, хотя Салуусу представлялось, что их выводы слишком уж явно исходят из домыслов и общепринятых допущений.
Все это продолжалось уже довольно долго. Люди пережили разные состояния – потрясение, неверие, игнорирование, солидарность, мрачную решимость и бог знает что еще; теперь они устали от всего этого. Они хотели, чтобы это поскорее закончилось. Они страшились того, чем это может закончиться, но беспорядочные бомбардировки и вечная неопределенность наполовину сломили их.
Хуже того (хуже в некотором роде, поскольку просочились сведения о дате вторжения сторонников культа Заморыша, пока не состоявшегося): люди начинали верить, что никакого вторжения не будет. Сторонники теории заговора считали, что все это изначально было огромным военно-промышленным надувательством, параноидально-убийственной фантазией, никакой реальной угрозы на самом деле не существовало, а большинство атак осуществлялись самими силами безопасности – как эпизоды конфликта между службами или как тщательно спланированная серия цинично-самоубийственных шагов с целью повысить популярность армии, даже если при этом масса народа и потеряла бы немногие еще сохранившиеся гражданские свободы. Мол, все это на самом деле только повод, чтобы установить в системе Юлюбиса полуфашистское общество и закрепить власть в руках немногочисленной верхушки.
Даже приверженцы умеренных взглядов начинали ворчать, теряя свободы и сталкиваясь с новыми ограничениями. Они стали спрашивать: а что это за кошмарные угрозы, к отражению которых мы готовимся бо́льшую часть года? Не пора ли уже в небесах появиться туче вражеских кораблей? Люди начинали сомневаться в самой необходимости всех этих жертв и тягот, начинали спрашивать, не слишком ли много делается для отражения угрозы, пока что неявной, и не слишком ли мало для того, чтобы разобраться с чередой изматывающих, маломасштабных, но довольно-таки разрушительных атак.
Стратеги задавались также вопросом: а существуют ли вообще силы Отъединения Э-5? Ломались копья по поводу лучшей тактики: выйти ли навстречу наступающему флоту – или флотам – в надежде заполучить хоть небольшое преимущество за счет неожиданности (и вывести боевые действия, хотя бы частично, за пределы населенных областей системы) или сидеть в обороне и ждать, накопив максимум сил там, где они затем больше всего понадобятся? Беспилотные разведчики уже были направлены в ту сторону, откуда ожидалось вторжение, но пока ни один ничего не обнаружил. Вот уж в буквальном смысле далекие планы.
На орбите вокруг Джири (газового гиганта поменьше Наскерона и сразу за ним) сооружалась громадная магнитно-рельсовая пушка, предназначенная для засорения мусором пространства перед наступающим флотом, – этакая огромная аркебуза, которая должна выстрелить целым градом наблюдательных аппаратов и тучей крохотных управляемых взрывпакетов или же просто выбросить кинетические мины на пути захватчиков. Но программа эта только теперь набирала обороты – с опозданием на несколько месяцев, с превышением бюджета и с тысячей проблем. Но по крайней мере этот провал нельзя было списать на «Кегар». Фирма Салууса к этому контракту не имела никакого отношения. Лучше их эту работу никто бы не сделал, но ее поручили консорциуму других компаний – отчасти для того, чтобы продемонстрировать отсутствие у «Кегара» монополии и дать другим подкормиться на крупном проекте.
Предварительный отчет о наскеронской катастрофе снял с его концерна многие обвинения: не обнаружилось ничего, кроме некоторых бухгалтерских ошибок – вполне естественных при спешке и аврале, чего и следовало ожидать в условиях чрезвычайного положения вроде нынешнего. Иными словами, весь этот фарс со сражением на регате был домашней заготовкой военных недоумков, как с самого начала и говорил Салуус. Частично вследствие этого Салууса ввели в командно-планирующую структуру Юлюбисской Меркаторийской администрации и даже довольно регулярно приглашали на заседания Чрезвычайного военного кабинета.
Это было разумно и, помимо всего прочего, щекотало его самолюбие, а он был достаточно высокого мнения о себе, чтобы понять и принять справедливость такого решения. И конечно, это еще прочнее привязало его к иерархической системе, еще больше сблизило с правящими структурами и лицами, усиливая его стремление сражаться за сохранение власти Меркатории. Если плохие ребята все же вторгнутся и захватят власть, то Салуусу будет труднее развести руками и заявить, что он всего лишь скромный кораблестроитель, который теперь имеет честь предложить свои услуги новым хозяевам.
И тем не менее близость к верховной власти, доступ к ней и – в известной мере – возможность манипулировать ею грели Салуусу душу. А если бы все же случилось худшее, то он ведь не символизировал старый режим, как другие члены военного кабинета, а контроль над «Кегаром» делал его ценным союзником для любого, кто возглавляет систему. Ну что ж, он будет действовать по обстоятельствам. И потом, у него уже намечен маршрут бегства. Чем дольше откладывается вторжение Отъединения Э-5, тем ближе контрудар Меркатории, а тогда ему лучше всего исчезнуть на то время, пока плохие ребята будут укрепляться и налаживать свою оборону. (Теоретически считалось, что они не знают о приближении флота Меркатории, но слухи об этом тоже успели просочиться, а потом, их союзники-запредельцы наверняка что-нибудь им да шепнули.)
Если спрятаться проще, то Салуус спрячется. Он попытается поучаствовать в партизанской деятельности с как можно более безопасного расстояния, и, когда Меркатория снова возьмет власть в системе в свои руки, он сможет выставить себя героем, а не трусом, которого волнует только собственное благополучие. Однако наилучшая стратегия иногда состоит в том, чтобы держаться подальше от места событий, если последние приобретают опасный оборот. В одном из его секретных цехов строился очень быстроходный корабль, и Салуус был исполнен решимости ни в коем случае не допустить этот образец до действительной службы или даже до военных испытаний. Если понадобится, он унесет ноги на этом корабле.
И, как это ни удивительно, огромную помощь оказывала ему женщина, представленная ему под именем Ко, когда она была с Фассином Тааком (теперь она пользовалась своим настоящим именем – Лисс Алентиор). Он, наверное, влюбился в нее. На самом же деле он влюбился в нее настолько сильно, что его жена – невзирая на ее собственные многочисленные связи на стороне – в первый и единственный раз проявила некоторые признаки ревности. (Лисс сама предложила выход из создавшегося положения, хотя эта идея пришла в голову и ему, по крайней мере в виде фантазии. А потому теперь у них была довольно милая и возбуждающая семья на троих.)