Власть и покровительство Алиеноры
Еще недавно в Алиеноре видели просвещенную женщину, которая познакомила север Франции с солнечной культурой Юга, привлекла к французскому — а затем и к английскому — двору трубадуров и поэтов. Утверждали, что ее богатый пуатевинский двор был приютом искусств и изящной словесности, что сама Алиенора покровительствовала множеству артистов и писателей, что ее пример вдохновлял ее дочерей Марию Шампанскую и Алису Блуаскую. Алиенору считали также властной женщиной, которая открыто вмешивалась в дела французского королевства; подчинив себе слабого Людовика VII, она, в свою очередь, оказалась в зависимости от своего второго мужа Генриха II, который, согласно выражению Ж. Буссара, оставил лишь тень власти той, что любила быть в своем герцогстве настоящей государыней, окруженной блистательным двором[764]. Вот тогда-то Алиенора и нашла утешение в литературном покровительстве — она стала заказывать посвященные ей произведения искусства, вдохновляя поэтов и писателей. Политическая опека Генриха II, как и унизительное положение брошенной супруги, подтолкнули ее в 1173 г. к мятежу. Такая точка зрения, разделяемая многими талантливыми медиевистами, долгое время оказывала влияние на историков Алиеноры[765]. Сегодня она вызывает множество споров по каждому из перечисленных положений — относительно политической власти королевы, ее покровительства артистам и литераторам, ее отражения в литературе и ее идеологического значения. Эта порой уместная критика послужила появлению нового представления об Алиеноре, понемногу становящегося парадигмой. Однако нельзя сказать, что и оно, в свою очередь, свободно от лакун или преувеличений. В новый портрет Алиеноры следует добавить несколько штрихов. Дальнейшее изложение, надеюсь, справится с этой задачей.
Алиенора и власть
Хронисты, как уже было сказано, интересовались прежде всего правителями, мужчинами, стоявшими у власти. Женщинам, в том числе и Алиеноре, несмотря на ее исключительный характер, в их описаниях отводилось мало места. Однако та очевидная роль, которую играла королева в политике своего времени сначала подле Людовика VII, а затем, после расторжения брака, подле второго мужа Генриха II, все же вынуждала хронистов, несмотря на их предубеждения, упоминать о ее роли в истории[766]. Но они судили о ее деяниях на основе собственных предположений, зачастую проникнутых диктаторским отношением к женщине. В силу этого их свидетельства оказываются ненадежной опорой для того, кто хочет получить представление о реальной власти Алиеноры сначала в королевстве Франции, а затем в Англии, как, впрочем, и в ее собственных наследных владениях в Аквитании. Вот почему ряд историков сожалеют о том, что в течение очень долгого времени исследователи не обращали должного внимания на документы, которые могли быть деформированы идеологией в меньшей степени, — в частности, хартии.
Первым, кто всерьез занялся изучением писем и хартий Алиеноры, был Г. Дж. Ричардсон, задавшийся целью прежде всего установить пространственно-временные границы перемещений королевы, а также определить характер ее политического и дипломатического окружения[767]. Вопреки бытовавшему мнению, он заключил, что «дом» королевы был организованной структурой, не имевшей, однако, настоящего scriptorium, административной иерархии или канцлера. Его исследование позволило внести поправки в устоявшуюся идею о постоянном присутствии двора королевы в Пуатье в период с 1166 по 1173 гг. С другой стороны, несмотря на то, что в 1189 г., после смерти Генриха II, Алиенора располагала действительной властью, она все же не была «регентшей» английского королевства. Однако во время пленения Ричарда она взяла на себя полномочия, о чем свидетельствует тот факт, что обвинения в предательстве были выдвинуты против нее и ее юстициариев. После возвращения Ричарда дипломатическая активность королевы пошла на убыль, но возобновилась после его смерти: в июле 1199 г. Алиенора принесла оммаж Филиппу Августу за Пуату, по договоренности с сыном Иоанном, признавшим ее своей domina. Тогда, в Аквитании, она действовала как настоящая правительница: она правила, а Иоанн управлял, если только речь не шла в некотором роде о «кондоминиуме». Короче говоря, хартии Алиеноры стали доказательством ее политической активности в ходе нескольких периодов, когда место правителя оказывалось вакантным, то есть между двумя правлениями или во время плена Ричарда.
Этот подход послужил появлению других, более подробных и обстоятельных исследований. Так, Н. Винсент, в недавнем времени издавший хартии Генриха II и Алиеноры, выявил, исходя из анализа огромного количества документов Генриха II (около трех тысяч!), что в его окружении было крайне мало выходцев из регионов, принадлежавших Алиеноре. Вопреки распространенному мнению, аквитанцы не стремились снискать благосклонность двора Плантагенета; порой они фигурируют в королевских хартиях в качестве свидетелей, но лишь тогда, когда король оказывается в Аквитании, и не следуют за ним, когда он возвращается в свои северные владения Луары. Сам Генрих II бывает в этом регионе редко — он отправляется в него лишь затем, чтобы усмирить бунтовщиков-сеньоров или принять их оммаж. Гораздо больше уроженцев Пуату можно найти в окружении Алиеноры, Ричарда или Иоанна. Но тогда стоит спросить себя, в какой степени Генрих II был связан с аквитанскими землями. Частичный ответ заключен в локализации дворов, собираемых на Рождество: лишь два из них (в 1156 в Бордо и в 1166 г. в Пуатье) король провел во владениях Алиеноры. Генрих II в какой-то степени был чужестранцем в Пуату, владения его жены были соединены с империей Плантагенета довольно расплывчатыми, нечеткими связями, что может объяснить, почему в конечном счете они предпочли примкнуть в 1204 г. к капетингскому королевству, набиравшему силы, а не к ослабленной власти Плантагенета.
Хартии равным образом позволяют сопоставить роли двух супругов Алиеноры, Людовика VII и Генриха II, в Аквитании. Известно, по крайней мере, о тридцати хартиях, выпущенных за десять лет, в период с 1137 под 1147 гг., в которых Людовик называет себя «герцогом Аквитанским». Напротив, в течение более длительного времени (тридцать семь лет, с 1152 по 1189 гг.) крайне редки те хартии, в которых подобным титулом величает себя Генрих. Это свидетельствует о том незначительном внимании, которое он уделял этим регионам, а также о реальной власти над ними Алиеноры или Ричарда. Аквитанцы могли считать себя если не независимым «государством», то, по крайней мере, автономным «регионом», находящимся в сфере французского влияния.
Какова была реальная власть Алиеноры в этих регионах? Большое количество хартий, дарованных Генрихом II во владениях его жены, попросту подтверждает акты дарения, уже сделанные ранее Алиенорой. Королева по-прежнему правит в Аквитании, ее решения независимы от чьей-либо воли, а ее собственные хартии издаются столь же часто, как и хартии ее мужа. После ее пленения в 1173–1174 гг. место королевы, действующей правительницы герцогства, занимает скорее Ричард, нежели его отец. Есть множество указаний и на то, что после смерти любимого сына Алиенора была способна защитить свои права на Аквитанию, несмотря на приход к власти Иоанна в качестве короля и признанного герцога Аквитанского.
Не так давно исследованием хартий Алиеноры занималась Мария Иверно, посвятившая им несколько статей[768]. Ее работы позволяют во многом поправить традиционный образ Алиеноры, оказавшейся в политическом отношении сильнее своего первого мужа, но «обузданной», в свою очередь, властелином Генрихом. Говоря о власти королевы, можно выделить несколько различных ее периодов.
Во время первого периода, с 1137 по 1152 гг., Алиенора является королевой Франции и герцогиней Аквитании. Нам известно о двадцати хартиях, изданных ею в эти пятнадцать лет. Все они появились в течение десяти лет, предшествовавших крестовому походу, что, как мне кажется, подчеркивает значимость разрыва между супругами, произошедшего в это время: политическая деятельность Алиеноры тогда была, если можно так выразиться, «законсервирована» королем, испытывавшим недоверие к супруге и державшим ее в стороне от своих решений. С другой стороны, семнадцать из этих двадцати хартий касаются исключительно Аквитании, единственного поля действий, оставленного королеве. Три других вмешательства Алиеноры в дела королевства оказываются простыми упоминаниями ее одобрения решений Людовика. Впрочем, управление герцогством находится лишь в частичном ведении герцогини: в семнадцати из двадцати девяти хартий, выпущенных Людовиком в этот период, Алиенора лишь упомянута, и акты правосудия, как кажется, находятся в полном ведении короля. Нужно ли, вслед за М. Иверно, видеть в этом ограничении дипломатической активности следствие нового определения капетингской власти, сконцентрированной в руках короля, что приводит к отстранению королевы от ее правления? Не свидетельствует ли оно о разграничении публичной и частной сфер власти, одной из первых жертв которого стала королева? Развивать эту мысль и делать на ее основе вывод о том, что политическое влияние Алиеноры было незначительным, на мой взгляд, слишком рискованно. Но это влияние, по моему мнению, осуществлялось опосредованным способом, как мы это уже видели, рассказывая о событиях в Тулузе, Бурже, Витри или о браке Петрониллы, сестры Алиеноры, с Раулем Вермандуа. Разумеется, хартии не могут пролить свет на этот тип влияния, осуществляемый в королевстве, чьей королевой Алиенора стала путем брака.
Об объеме и характере ее власти можно судить по самой Аквитании, являвшейся ее личным владением. Тем не менее Алиенора редко фигурирует в хартиях одна (четыре раза). Количество грамот, выпущенных ее супругом Людовиком и упоминающих о ее участии, превосходит число ее хартий в три раза. Другими словами, брак Алиеноры передал Людовику ее права на Аквитанию, но, чтобы узаконить свои полномочия, супруг тем не менее должен был получить ее согласие. К тому же Алиенора владела собственной печатью герцогства, которой она пользовалась лишь тогда, когда дело касалось Аквитании. И все же не следует делать вывод о том, что она обладала реальной независимой властью: все совместные акты перешли в ведение Людовика. Алиеноре оставалось лишь узаконить их своим присутствием.
Второй период, с 1152 по 1204 гг., нельзя назвать однородным, а потому нам следует подразделить его.
В первые два года (1152–1154) хартии выражают волю Алиеноры утвердить ее собственные права на аквитанское наследство, которое Людовик VII был намерен оставить ее дочерям. Она говорит о себе как о единственной признанной власти, действуя больше по своему усмотрению, нежели в соответствии с существовавшей тогда теорией права. Но вскоре, став королевой Англии, она в каком-то роде теряет свою власть герцогини, «как если бы ее новый титул королевы Англии затмил предшествующий». Со своей стороны, я объясняю эту потерю власти тем, что она только что родила сына, наследника для Аквитании, что положило конец надеждам ее первого мужа и потребности, упомянутой выше.
Период с 1154 по 1167 гг. знаменует конец автономии герцогини, чьи акты отныне сопровождаются (и даже опережаются) сходными по содержанию грамотами ее супруга, который уже начинает выступать гарантом предшествующих актов своей жены. Поэтому нельзя, на мой взгляд, говорить о том, что традиционная историография ошибается, настаивая на власти Генриха, который, соглашается М. Иверно, «отныне безраздельно владел наследством супруги, на десять лет исчезнувшей из дипломатических документов»[769]. «Молчание» хартий, правда, можно объяснить также частыми беременностями королевы и ее пребыванием вдали от герцогства. Постоянным местожительством Алиеноры становится Англия, и королева исполняет роль «передающей инстанции» королевской власти своего мужа, о чем свидетельствуют четырнадцать хартий, выпущенных от ее имени.
С 1167 по 1173 гг. Алиенора вновь появляется в Аквитании. Чтобы борьба против потенциальных бунтов баронов принесла плоды, Генрих II в конце 1176 г. доверяет управление регионом супруге. Этот период проливает свет на политические притязания Алиеноры, более, чем когда-либо устремленные на «ее» герцогство. О власти и полномочиях законной герцогини свидетельствуют пятнадцать актов, не требующие подтверждения своей законности. В течение этого периода Генрих отходит на второй план: он не издает ни одного акта, касающегося герцогства; в хартиях герцогини он упомянут лишь два раза. Акты Алиеноры, более разнородные, чем раньше, указывают на целостный характер ее власти. Ее сын Ричард, ставший герцогом в 1170 г., фигурирует под этим титулом в двух третях хартий, выступая в качестве соотправителя, но его юный возраст мешает играть ему какую-либо существенную роль. «Власть находится в руках Алиеноры и осуществляется от ее собственного имени — в данном случае она выступает не только в роли уполномоченной своего супруга или сына», — делает смелое заключение автор[770]. Но можно утверждать и обратное: королева облечена властью лишь по причине отсутствия (или сознательного ухода) Генриха и слишком юного возраста Ричарда. Если бы дело обстояло иначе, власть Алиеноры, несомненно, отошла бы на второй план, как в предыдущий период: никто не доверит управление женщине, когда у мужчины есть право, даже незначительное или опосредованное, управлять самостоятельно.
Именно в этот период Алиенора живет в окружении блистательного двора и, возможно, готовится к мятежу. Провал этой затеи повлек за собой водворение королевы под строгий надзор, в результате чего королева на одиннадцать лет исчезла из дипломатических источников. В 1185–1186 гг. она вновь появилась на континенте, изъявив свою волю в двух актах дарения аббатству Фонтевро. Тем не менее она по-прежнему оставалась игрушкой в руках Генриха II: вернув ей верховную власть над Аквитанией, король хотел нейтрализовать амбиции Ричарда, наследника английской короны, пожелавшего сохранить свои права на герцогство, которое его отец намеревался передать младшему сыну Иоанну. Этот факт, на мой взгляд, призван слегка пошатнуть гипотезу о суверенных правах Алиеноры на ее собственные земли. Ибо он со всей очевидностью доказывает, что Генрих в данном случае действовал как настоящий герцог, управляющий землями своей супруги от ее имени. Когда он отсутствовал, управление наследными землями переходило к Алиеноре, с его согласия; так же обстояло бы дело и с Ричардом после его утверждения на троне, если бы Генрих и Алиенора наделили его этим правом. Во время пребывания королевы под надзором именно Генрих по праву управляет герцогством, являясь его герцогом с момента заключения брака.
В период с 1189 по 1199 гг., во время правления Ричарда, Алиенора составляет множество личных хартий за упокой души различных членов ее семейства. В этот период она на время уходит в монастырь Фонтевро. Спустя немного времени после кончины Генриха Ричард предоставляет ей в пожизненное пользование богатое вдовье наследство, обещанное ей супругом. Вопреки утверждениям М. Иверно, я не вижу ничего, что дало бы нам возможность утверждать, что королева им не воспользовалась[771]. Ухудшение положения женщины, доказанное Мартином Аурелем на основании провансальских документов, в ту эпоху еще не коснулось владений Плантагенета[772]. Это произошло позднее, когда введение в практику приданого вытеснило обычай вдовьего наследства, которым Алиенора, безусловно, пользовалась. Поэтому нельзя утверждать, что юридическая и финансовая автономия королевы была в действительности ущемлена ее детьми, а ее власть, независимость и доходы были ограничены. Последнее утверждение и вовсе теряет силу, если мы вспомним, что в эти годы Алиенора избороздила Европу, выполняя дипломатические миссии: она привела к Ричарду Беренгарию, управляла Англией во время его отсутствия и немецкого плена, поддерживала целостность королевства и собирала выкуп ради того, чтобы освободить своего сына. Понятно, что в тот момент все ее заботы были обращены главным образом на Англию, а потому Нормандия, Аквитания и Анжу остались вне ее внимания.
Период 1199–1204 гг., между смертью Ричарда и ее собственной кончиной, ознаменован кризисом в сфере наследования. Это сложное время первых шагов Иоанна и интенсивной дипломатической деятельности его матери, которая составляет около пятидесяти хартий, две трети которых приходятся исключительно на 1199 г. Половина из них посвящена подтверждениям предшествующих актов Ричарда, выступавшего в роли наследника и правителя ее герцогства, которым Алиенора вновь намеревалась управлять. Затем, во время путешествия по Аквитании, она собрала вокруг себя прелатов и сеньоров. Чтобы подготовить наследство Иоанна, она потребовала от многих аквитанских баронов обязательства служить им, ей и ее сыну. В конце этого путешествия, между 15 и 20 июня 1199 г., Алиенора отправилась в Тур и «на ходу» принесла оммаж Филиппу Августу за «графство Пуату». Этот оммаж пресек притязания капетингского двора и официально закрепил за ней статус domina графства Пуату и герцогства Аквитании, которое она передала своему сыну посредством акта взаимного дарения 31 июля 1199 г. в Руане, где она назначила Иоанна своим наследником[773]. Этот акт дарения — взаимный, поскольку Иоанн при помощи хартии, симметричной хартии своей матери, тут же вернул ей суверенитет над Пуату.
В конечном счете, власть Алиеноры над своими наследными землями во времена ее брака с Людовиком VII можно считать «совместной и ограниченной». В этот период утверждение ее законных прав становится способом укрепить права и власть ее мужа, тогда как ее личная дипломатическая деятельность ограничена. В эпоху второго брака Алиеноры эту власть можно назвать «периодической и неполной»[774]. Поначалу королева наделена правами и полномочиями, она даже близка к реальному осуществлению власти с 1168 по 1173 гг. Но ее пол, являющийся помехой, и окончившийся провалом мятеж удаляют ее от власти. И только во времена своего вдовства она может воспользоваться квазиполнотой своей власти в собственных землях. Я даже добавлю, что полновластной правительницей Алиенора становится лишь в периоды кризиса, отмеченные отсутствием или бессилием мужской власти. Но даже в наследных владениях, признанных ее собственностью на законном основании, ее положение женщины становится серьезным препятствием на пути к осуществлению этого права.
Тем не менее, Алиенора действительно пыталась осуществлять сеньориальную власть, чем традиционно занимались мужчины. Уже одного этого факта, добавленного к ее образу действий и ко двору, которым она окружала себя по мере возможности, для современников было достаточно, чтобы считать ее исключительной женщиной, которой одни восхищались, а другие мнили опасным, беспокойным и даже испорченным созданием. Мнения историков нашего времени тоже разделились. Некоторые, как Ж. Дюби, считают ее достойной сожаления жертвой, ставшей игрушкой во власти мужчин[775]; другие, как Э. Браун, напротив, видят в ней надменную, ревнивую и деятельную женщину, любыми силами стремящуюся властвовать и использующую собственных сыновей ради утоления жажды власти[776]; наконец, третьи, как Р. В. Тернер, обращают особое внимание на неутомимую деятельность и самопожертвование, проявляемые ею в течение всей жизни и направленные на то, чтобы сохранить целостность всей империи Плантагенета под управлением ее сыновей[777]. Изучение хартий позволяет признать правоту последней интерпретации, не исключая, однако, допустимой гипотезы о желании Алиеноры выполнять, несмотря на свой «женский статус», функции правительницы как во Франции, так и в Англии, но еще больше — в Аквитании. Именно эта постоянная политическая активность королевы и ее роль при дворе (в большей степени, нежели продолжительность ее жизни, не являвшаяся уникальным явлением в аристократических кругах того времени[778]) позволяют Алиеноре занимать исключительное положение среди женщин, удивляющее наших историков и возмущавшее хронистов-женоненавистников ее времени.
Покровительство Алиеноры
И все же Алиенора не была единственной незаурядной личностью в своей области и в своем времени; не только она собирала двор и покровительствовала искусствам. Недавнее исследование предлагает сравнительную характеристику карьеры Алиеноры и трех Матильд, правительниц-предшественниц. Так, достоверно известно о политическом, литературном и артистическом патронаже «императрицы Матильды»[779]. То же можно сказать как о светском, так и о церковном покровительстве другой Матильды, дочери короля Малькольма II Шотландского, которая в 1100 г. стала женой короля Генриха I Английского; эта королева во многом способствовала развитию литературной культуры при английском дворе XII в. Ее политическую деятельность нельзя назвать незначительной: как и Алиенора, Матильда исполняла роль «вице-короля» в Англии, пока ее муж находился в Нормандии[780].
В целом, историки-феминисты сегодня вновь говорят о значимости женского покровительства, затененного в ходе XVII века и распространенного в гораздо большей степени, чем предполагалось. Патронаж такого рода, очевидно, требовал больших финансовых затрат и мог осуществляться лишь женщинами, обладавшими относительной экономической независимостью. Отнюдь немногие замужние дамы могли играть эту роль, не прибегая к помощи своих супругов. История сохранила имена женщин, таких как Эрменгарда Нарбонская, которые, как и Алиенора, владели наследными фьефами и могли, несмотря на замужество, сохранять свою власть над землями, творя в них правосудие и даже участвуя, по образцу мужчин, в политических и военных конфликтах. Такое независимое положение, выходящее за привычные рамки, способно было пробудить подозрения моралистов, обеспокоенных этой дерзкой инициативой женщин. Поэтому не стоит удивляться тому, что Андрей Капеллан приписал упомянутой нами Эрменгарде роль арбитра в «судах любви», поместив ее в один ряд с Алиенорой и Марией Шампанской — с женщинами, которые, как и она, правили «наравне с мужчинами», держали дворы и покровительствовали артистам.
Правда, это были исключительные ситуации, связанные с земельным владением и с ярко выраженным темпераментом некоторых женщин. В большинстве случаев, для того чтобы заниматься патронажем, женщины должны были рассчитывать на своих мужей, а потому артисты, вознаграждаемые за свои труды, часто не упоминали их имен, даже если они являлись заказчицами или вдохновительницами того или иного произведения. Женское покровительство, вероятно, было широко распространенным явлением, но источники, на которые опираются, желая обнаружить его следы, нечасто содержат в себе указания на этот счет[781].
Мария Шампанская занялась покровительством после того, как ее муж в 1179 г. отправился в крестовый поход и спустя два года ушел из жизни. Гипотеза, когда-то выдвинутая А. Жанруа и принятая Э. Келли[782], согласно которой двор Марии исполнял роль связующего звена между литературой, написанной на старофранцузском языке, и провансальской литературой, сегодня не выдерживает критики, поскольку просвещенное окружение Марии Шампанской писало на лангдойле. Однако сложно оспорить тезис о ее литературном покровительстве, осуществляемом как до, так и во время ее вдовства, вплоть до смерти, наступившей 11 марта 1198 г., когда Марии было пятьдесят два года[783]. Ее политическая и «куртуазная» деятельность, как и деятельность Алиеноры, встречала на своем пути множество препятствий, возникавших вследствие ее пола, что могло заставить ее предоставить Кретьену де Труа материал для литературных произведений, прославляющих женщину и повествующих о куртуазной любви. Относительно одинаковое положение Алиеноры и Марии могло способствовать появлению у них одной и той же литературной роли, даже если сегодня исключают возможность прямого влияния матери на дочь в этой сфере. С другой стороны, вопреки бытовавшему долгое время убеждению, в наши дни допускают, что покровительство и власть женщин к концу XII в. все же не угасли: женоненавистнические выпады в произведениях церковных деятелей, напротив, доказывают, что женщины занимали в этой области «слишком много места». Дочери Алиеноры, как и их мать, в полной мере обладали способностью управлять и покровительствовать артистам[784].
Несмотря на эти примеры и прецеденты, вопрос о покровительстве Алиеноры сегодня вызывает сомнение. Как часто случается в истории, в которой, как кажется, периодически повторяется феномен балансира, роль Алиеноры в области искусства и литературы вот уже несколько лет отрицают и оспаривают — с той же чрезмерной уверенностью, с какой ранее эту роль признавали.
Конечно, мы можем говорить об определенных преувеличениях в гипотезах, разделяемых в недавнем прошлом теми, кто был очарован личностью королевы и приписывал ей чуть ли не исключительную роль в покровительстве артистам и писателям при дворе Плантагенета. Среди них вряд ли бы нашлись исследователи, считавшие Генриха II необразованным «хулиганом», как утверждал И. Гобри[785], — в нем видели прежде всего правителя-политика и военачальника, пекущегося о своих земельных владениях и охотно возлагающего на свою супругу заботы о развитии при дворе артистической и культурной среды. В королеве же видели образованную женщину, которая познакомила север Луары с блистательной культурой Юга, достигшей расцвета в более ранние времена. Многочисленные работы, появлявшиеся в течение двадцати лет, внесли в этот образ свои изменения. Действительно, мы ничего не знаем о воспитании Алиеноры или об уровне ее образованности до замужества. Нам известно только, что в течение нескольких дней, отделявших смерть ее отца Гильома X от ее брака с Людовиком VII, Алиенора находилась под присмотром епископа Жоффруа Бордоского, и этот факт позволяет предположить лишь то, что сей просвещенный учитель мог наблюдать за ее воспитанием до того, как она стала сиротой. Сегодня, напротив, бытует утверждение о том, что английские короли вовсе не были необразованными людьми: Генрих II лично привлекал ко двору блестящих писателей и оказывал им покровительство[786]. Тем не менее эти факты не означают того, что Алиенора не могла исполнять такую же роль: вполне возможно, она оказывала покровительство не «вместо Генриха», а вместе с ним. Остается лишь определить степень участия в этом деле каждого из них. Задача не из легких, поскольку артисты, как мы уже говорили, имели обыкновение воздавать хвалу тем, кто их оплачивал, — то есть скорее королю, чем королеве. Следовательно, любому упоминанию об Алиеноре в этой области нужно придавать особую значимость, не спеша с негативными выводами, которые можно сделать, не обнаружив в источниках прямых ссылок на королеву.
Последнее замечание как нельзя лучше относится к архитектурной сфере. Вот почему я не разделяю мнения Э. А. Р. Брауна, который почти полностью отрицает роль Алиеноры в этой области, не выдвигая, однако, убедительных аргументов[787]. Не согласен я и с точкой зрения Л. Гранта, согласно которому, «несмотря на долгие годы вдовства и несметные богатства», Алиенору мало интересовали архитектурные проекты. По его словам, она ограничилась тем, что основала небольшую обитель в Ла Боннерай, снабдила Фонтевро часовней и окружной стеной, а также заказала гробницы Генриха, Ричарда и свою собственную, что не идет ни в какое сравнение с деятельностью в этой области ее свекрови Матильды[788]. Поскольку архитектура была уделом королей, Генрих II, напротив, проявлял глубокий интерес к церковным постройкам, которые служили местом придворных собраний и являлись средоточием пышности, престижа и пропаганды[789]. Вот что заставило его построить аббатства Мортемер, Фонтевро и Гранмон. Однако выбор гробниц Фонтевро, сделанный Алиенорой, в достаточной степени показывает, какое внимание она уделяла подобным способам проявления политической власти. Превращение аббатства в подобие королевской усыпальницы — отнюдь не безобидный замысел, если рассматривать его с идеологической точки зрения. Контроль, осуществляемый королевой над местом погребения династии (напомним, что местом своего последнего пристанища Генрих сначала выбрал Гранмон), и манипулирование могущественным образом смерти наделили ее властью, которая, согласно некоторым историкам, превышает наши современные о ней представления[790].
С другой стороны, интерес Алиеноры к искусству вовсе не ограничивался покровительством поэтам и писателям, как порой утверждали. Так, в сферу художественных интересов королевы входил собор Пуатье, поддержку которому оказывали, по мнению ученых, и Генрих II, и его супруга, запечатленные в нижней части витража, изображающего сцену распятия: королевская чета и четыре ее отпрыска располагаются у подножия креста. Одно время ученые полагали, не имея на то доказательств, что витраж этот заказал Генрих II — в наказание за убийство Фомы Бекета в 1170 г. Но Алиенора занимает на витраже видное место, а присутствие на нем детей в данном случае и вовсе необъяснимо. К тому же Пуатье издревле был резиденцией Алиеноры, и любой акт подобного рода, совершенный в ее землях, должен был производиться с ее согласия[791]. Она была, по меньшей мере, партнером Генриха, равным образом и в вопросе покровительства этому храму. Документ 1155 г. упоминает о совместном способствовании королевской четы возведению новых стен вокруг Пуатье, а в недавнем времени возникло предположение о том, что реконструкция собора, начатая при епископе Жане Бельмене (1162–1182), проходила под патронажем Алиеноры.
Согласно М. Кавинесу, королева также является связующим звеном, объединяющим три изображения древа Иессеева на витражах Сен-Дени (1144), Йорка (1170) и Кентербери (1195)[792]. Как женщине, носившей корону и являвшейся полноправной хозяйкой в своих владениях, Алиеноре, без сомнения, был знаком витраж в Сен-Дени, прославлявший генеалогическую роль женщины в патрилинейном обществе того времени. Тот же политический и идеологический интерес отразился и в покровительственной деятельности ее дочерей и внучек, например, в патронаже Алиеноры Кастильской и ее собственных дочерей. Он раскрывает стратегию, направленную на то, чтобы утвердить власть их семейства и укрепить основания наследственной монархии[793]. Не так давно было высказано предположение о том, что порталы соборов Ле-Мана и Анжера, возможно, были созданы под патронажем Алиеноры: их скульптурная композиция, задуманная по образцу западного портала собора в Шартре, отражает династические устремления королевы столь же ясно, как и ее христианские установки. Алиенора, поддерживаемая Генрихом II, сознательно использовала эти художественные формы в качестве деклараций политического и династического характера[794]. На мой взгляд, тезис об идеологическом значении этих произведений искусства подтверждает также приведенная мной ранее интерпретация фрески в Шиноне, окрашенной в яркие «политические тона»[795].
Однако влияние и покровительство Алиеноры в музыкальной сфере оказываются гораздо более незначительными и трудно различимыми, несмотря на некоторые малоубедительные попытки, имеющиеся в этой области[796].
Получившая обоснование в работах таких авторитетов, как Р. Лежен, Р. Беццола и М. Д. Ледже[797], гипотеза о покровительстве Алиеноры, окружавшей себя в Пуатье большим двором, куда входили просвещенные люди, трубадуры, поэты и писатели, долгое время царила в историографии. Это положение оказывало воздействие практически на всех биографов королевы, видевших в ней вдохновительницу Бернарта де Вентадорна и Джауфре Рюделя, королеву «суда любви», причину возрастающего благоволения к куртуазной литературе на Западе.
Сегодня яростной критике подвергаются два аспекта этой гипотезы. С одной стороны, ученые стремятся в значительной степени переоценить роль короля Генриха II в литературном патронаже двора Плантагенетов (в частности, его отношение к историографическим произведениям на старофранцузском языке, политический и идеологический подтекст которых очевиден[798]), тем самым преуменьшая роль Алиеноры, которая, казалось бы, оказывала действенную поддержку скорее англонормандской литературе, нежели трубадурам Юга[799]. С другой стороны, под сомнение попадает вопрос о литературном покровительстве четы Плантагенетов, как короля, так и королевы, на котором в свое время горячо (возможно, даже слишком горячо) настаивали[800]; особое внимание в этом случае уделено покровительству, оказанному в целях политической пропаганды. Для этого, считает С. М. Чинголани, необходимы были два условия: повсеместное распространение послания, содержащегося в произведениях авторов (в частности, поэта Роберта Васа), и необходимость его распространения для Генриха II, которому нужно было укрепить собственное положение в своем новом королевстве Англии. Однако, продолжает С. Чинголани, в глазах баронов Нормандии, Анжу и Аквитании, как и в глазах английских баронов, титулы и положение Генриха II казались неоспоримыми. Следовательно, эти послания, считавшиеся пропагандистскими, не имели реального адресата.
Последнее критическое замечание кажется мне избыточным и малоубедительным, поскольку оно отождествляет идеологическую пропаганду Средневековья с современными рекламными методами. Исходя из данного постулата, мы должны допустить со стороны двора Плантагенетов настоящее прогнозирование «медиавоздействия» подобных произведений, превосходящее даже современные средства коммерческого перспективного анализа. Думаю, ни у кого не вызовет сомнения тот факт, что историографическая литература на латинском языке, получившая сильную поддержку двора Плантагенета, обладала реальной «пропагандистской» значимостью в широком смысле этого слова, несмотря на непринужденный тон хронистов и критические, порой довольно ядовитые замечания в адрес этого двора[801]. То же самое, вероятно, можно сказать и об историографии, созданной на старофранцузском языке и представленной при англо-нормандском дворе произведениями Жоффруа Гаймара («История англов»), Роберта Васа («Роман о Роллоне»), Бенедикта де Сен-Мора («История нормандских герцогов») или Иордана Фантозма («Хроника»). В конечном счете целью этих рассказов было прославление англо-нормандской династии. Авторы воспевали ратные подвиги представителей этой ветви или же «отыскивали» их корни в прославленном роду греческих и троянских правителей или мифических королей (слывущих, однако, историческими личностями), которые могли бы снабдить Плантагенета предками, не уступавшими Карлу Великому или троянцам, к коим причисляли себя Капетинги. Положение это столь часто доказывали и иллюстрировали, что нет особой нужды пускаться в пространные объяснения[802]. Вполне вероятно и то, что размах этой идеологической пропаганды показался королю Генриху II недостаточным, так как он лишил Васа возможности отредактировать его «Роман о Роллоне» и поручил Бенедикту де Сен-Мору завершить этот панегирик нормандским герцогам, к наследникам которых Генрих причислял и себя[803].
Несмотря на свои крайности, эта радикальная критика, по меньшей мере, помогает ограничить понятие пропаганды, осуществляемой литературными источниками[804]. Сегодня ученые допускают присутствие в литературных произведениях XII в. имплицитной похвалы, непрямой пропаганды, которая не исключает оговорок и критики[805], но отнюдь не «медиакампании» на современный лад, предназначенной для того, чтобы сбыть какую-либо продукцию или обеспечить победу на выборах какому-либо кандидату.
Однако критика, которой подвергается первый аспект рассматриваемой нами гипотезы, более обоснована, ибо она выявляет ее слабые места. Одним из таких мест, например, является точка зрения, разделяемая Ритой Лежен. Исследовательница, видевшая в Алиеноре королеву, окружавшую себя на куртуазный лад представителями второго поколения окситанских трубадуров, выдвинула бездоказательное предположение о том, что супруга Генриха II оказала денежную поддержку не только Васу с его «Романом о Бруте», но и Иордану Фантозму с его «Хроникой», желая возвеличить славное имя своего мужа. Более того, при ее денежной поддержке, по мнению автора, были созданы «Роман о Трое», «Роман о Фивах» и «Роман об Энее». Она утверждала также (опять же не имея на то доказательств), что лэ Марии Французской, явно посвященные королю (возможно, Генриху II), были заказаны Алиенорой. Сегодня эту точку зрения почти никто не разделяет, даже несмотря на то, что в недавнем времени вновь обрела сторонников гипотеза о возможном влиянии Алиеноры на Марию Французскую[806]. Правда, некоторые ученые пошли еще дальше, чем Р. Лежен, превратив Алиенору в настоящего «патрона» всего цикла Псевдо-Мапа («История о священном Граале», «Мерлин», «Ланселот», «Поиск и смерть Артура»), который, как полагают современные исследователи, был сложен в период с 1200 по 1230 гг., без предполагаемого участия королевы и даже без самого Вальтера Мапа[807].
Рето Беццола, полностью поддерживая гипотезу о покровительстве Алиеноры, уже в 1963 г. не соглашался со многими из таких «приписок», считая их гипотетическими[808]. Еще большую осторожность в этом отношении проявила в 1979 г. Д. Б. Тисон, предложив четкое определение понятия «покровительство»[809]. По ее мнению, одного упоминания о том, что произведение посвящено тому или иному человеку, еще недостаточно для доказательства того, что упомянутый человек его патронировал. Чтобы быть в этом уверенным, необходимо опираться на совокупность конвергентных показателей, таких как посвящение, упоминание о вознаграждении, похвала покровителю, эпилог, подношение оригинала рукописи предполагаемому патрону или утверждение автора о том, что к нему обратились с настоятельной просьбой написать это произведение. Следуя этим критериям, исследователь останавливает свое внимание лишь на четырех историографических трудах, составленных на народной латыни по просьбе англо-нормандского двора. Первый из них — «История англов», составленная примерно в 1135 г. Жоффруа Гаймаром; второй — «Роман о Бруте» Васа, написанный приблизительно в 1155 г. под королевским покровительством, оригинал которого, согласно Лайамону, был преподнесен Алиеноре. Этот факт, замечает Д. Тисон, вовсе не подтверждает гипотезу Р. Лежен о том, что роман этот был написан по заказу Алиеноры, тем более что в ту пору королева, как кажется, не проявляла особого интереса к историческим произведениям. Его заказчиком являлся, скорее всего, сам Генрих II, нуждавшийся в подобном «пропагандистском» шедевре. Переводя на местный язык «Историю бриттов» Гальфрида Монмутского, Роберт Вас, действительно, распространял идеологию, принятую двором Плантагенета. Артур и Карл Великий в умах просвещенных людей отныне становились авторитетными основателями враждующих родов, Плантагенетов и Капетингов[810]. С подачи Васа Артур воплотил в себе идеальные черты куртуазного короля-рыцаря, ставшего образцом для Генриха II и его окружения.
У нас нет каких-либо свидетельств, позволяющих утверждать то, что Алиенора «покровительствовала» третьему произведению, на которое обратила внимание Д. Б. Тисон. Речь идет о «Роллоне» Васа, начатом в 1160 г., очевидно, по просьбе короля Генриха II, который вознаградил сочинителя за его труд, на что не единожды указывал сам автор романа. В период между 1165 и 1169 гг. король предоставил этому «начитанному клирику», находившемуся при англо-нормандском дворе с 1135 г., доход с церковного имущества в Байё[811]. Спустя некоторое время, однако, Генрих II велел переделать и закончить роман, поручив это Бенедиктом де Сен-Мору, о чем свидетельствуют оба автора. Такое решение вряд ли было связано с замедленным композиционным ритмом произведения Васа или, как утверждает Р. Лежен, с его явным предубеждением против Алиеноры во время ее мятежа в 1173 г., участь которой он в полной мере разделил в 1174 г.; ничто не позволяет нам думать таким образом. Без сомнения, подобное королевское решение было вызвано поисками действенных методов распространения «массовой информации». Не вытеснил ли «новый» стиль Бенедиктом де Сен-Мора, как полагают некоторые, писательскую манеру Васа, казавшуюся слишком лаконичной и строгой? Не оказался ли он более удобным для осуществления пропагандистских замыслов короля?[812]
Наиболее вероятной причиной, на наш взгляд, является причина идеологического порядка, что убедительно доказал Ж. Гутеброз[813]: возможно, у Васа не было намерения провозглашать королевский примат Плантагенета над церковными властями. Путем историографической пропаганды Генрих, действительно, хотел утвердить свою власть, базируя ее на «исторических» примерах, подчеркивающих мысль о том, что король — это избранник Бога, существо священное, чья власть над народом превыше власти духовенства. Эти амбиции проявились тогда, когда Генрих поставил во главе английского духовенства своего канцлера и друга Фому Бекета. Идеологическое возвеличивание династии Плантагенетов, как замечает Э. Бозоки, сопровождалось почитанием определенных святых и их реликвий, а также признанием небесного покровительства[814]. Однако Вас не оправдал ожиданий короля в том идеологическом предприятии, которое было направлено на прославление «святости» королевской власти. Как и другие бдительные клирики, обеспокоенные развитием подобной стратегии, он не хотел принимать участия в разработке системы династического прославления, нацеленной на то, чтобы подчинить духовенство власти короля. Такова причина опалы Васа, которая могла — что, правда, не доказано, — сблизить его с Алиенорой после 1174 г.
Четвертое «патронируемое» произведение — «Хроника» Иордана Фантозма, увидевшая свет либо в 1174, либо в 1175 г.: пропагандистский текст, созданный ради того, чтобы воздать хвалу Генриху II и Ричарду Львиное Сердце, превознести их храбрость, мудрость и благочестие[815]. Согласно М. Д. Ледже, возможным его заказчиком являлся Ричард Порр, епископ Винчестерский и преемник Генриха Блуаского[816].
Итак, согласно строгим критериям, обозначенным выше, лишь четыре историографических труда могут считаться объектами реального патронажа, осуществляемого при дворе Плантагенета, и Алиенора, как видно, занимает в этом предприятии скромное место. Впрочем, с такой ограниченной ролью королевы не согласен К. М. Бродхерст, (напрасно) упрекавший Д. Б. Тисон за то, что она расширила понятие патронажа. По его мнению, приемлемым доказательством литературного покровительства является лишь прямое указание на то, что произведение было написано по заказу, что еще больше сужает границы патронажа двора Плантагенета. Таким образом, Генрих заказал только два текста на местном языке («Роман о Роллоне» Васа и «Историю нормандских герцогов» Бенедикта де Сен-Мора), а Алиенора — ни одного[817].
Эту радикальную гипотезу долгое время слепо поддерживали почти все ученые. Тем не менее, на мой взгляд, она базируется на слишком узких и шатких критериях. Конечно, остановив свой выбор на авторах, упоминавших на страницах своих произведений о том, что их труд был заказан и оплачен, ученые не рискуют запутаться в случайных умозрительных построениях, — это нормальная реакция на предшествующие злоупотребления вымыслом. Однако количество интересующих нас памятников в таком случае окажется минимальным. Ничто не мешает нам допустить, что писатели, историки, поэты и писатели создавали для двора произведения, которые должны были понравиться его знатным персонам (прежде всего королю и королеве), в надежде на то, что их труды будут вознаграждены или, по крайней мере, выделят их среди других в виду какого-нибудь продвижения по службе.
Трубадуры, труверы, поэты, писатели и хронисты в большинстве своем искали места, вместе с рыцарями, при сеньориальных, аристократических и особенно при королевских дворах, этих средоточиях надежд любого придворного. Они не жили святым духом и ожидали от службы сеньору конкретных результатов — денежной награды, дара, признательности или допуска в круг приближенных правителя, что являлось залогом социального продвижения и давало надежду на карьерный рост. Возможно, что авторы произведений, написанных «на заказ», уже зарекомендовали себя на этом поприще, заслужив милость правителя своими предшествующими трудами, которые не являлись «заказными». И, если, вслед за Ж. Дюби и Э. Келером придерживаться идеи, согласно которой сеньор двора, желая воспитать в своих рыцарях преданность, заставлял их «служить даме», своей супруге, по правилам игры в куртуазную любовь, то в таком случае можно смело утверждать, что поэты и просвещенные люди могли надеяться на милость короля, сочиняя литературные произведения, способные понравиться королеве. Одним лишь присутствием при дворе Алиенора, более чем вероятно, оказывала влияние на авторов, которые могли сочинять произведения как для короля, так и для королевы, не получив при этом прямого заказа. К. М. Бродхерст, на мой взгляд, необоснованно ограничил сферу возможного влияния Генриха и Алиеноры, считая, что «патроном» мог быть лишь заказчик произведения, оказавший денежную поддержку автору или вознаградивший его: работа над произведением или его тональность не всегда обусловлены «финансовой» связью между патроном и писателем.
Можно ли найти в литературной продукции XII в. более-менее четкие указания на связи Алиеноры Аквитанской с куртуазной литературой своего времени? К. М. Бродхерст уверен, что таких свидетельств почти не существует. Тем не менее, следует проверить его аргументы, изучив упоминания об Алиеноре в приблизительном хронологическом порядке. Их крайне мало:
1. «Роман о Бруте» Васа не содержит никаких упоминаний ни о королеве, ни о королевской чете. Однако он, вполне возможно, был посвящен Алиеноре, если верить замечанию Лайамона, автора переработки этого произведения на староанглийский язык, ссылавшегося (между 1199 и 1225 гг.) на французского клирика по имени Вас, который, отмечает Лайамон, написал это произведение и посвятил его королеве Алиеноре[818]. На основе его свидетельства Р. Лежен сделала вывод о том, что «Роман о Бруте» был заказан Алиенорой. Р. Беццола предположил, что покровительство автору было оказано все же Генрихом II, тогда как Алиеноре было представлено уже законченное произведение. К. М. Бродхерст не принимает обеих гипотез: по его мнению, ни король, ни королева не были заинтересованы в создании такого произведения, которое ученые напрасно считают «пропагандой» династии Плантагенетов, поскольку, согласно этому исследователю, «Брут» был закончен после коронования Генриха и Алиеноры на трон Англии.
Этот аргумент, на мой взгляд, не представляет большой ценности. «Роман о Бруте» — произведение с ярко выраженной «политической окраской», заключающее в себе пропаганду династии. Для королевской четы такой роман представлял интерес как до коронации, так и после нее, ибо акт коронования не мог, как по волшебству, превратить врагов династии Плантагенетов в ее сторонников. С другой стороны, литературная пропаганда не ставила целью немедленное обращение врагов режима в друзей — ее задачей было выковать идеологию, способную объединить, собрать воедино его сторонников и укрепить понятие этого режима в умах просвещенных людей и социальной элиты «империи». У нас нет веских доводов для того, чтобы отбросить в сторону указание Лайамона — по меньшей мере, нужно допустить, что оригинал рукописи «Брута», действительно, был посвящен Алиеноре. Это, очевидно, не является доказательством ее патронажа, но указывает на то, что Алиенору считали королевой, интересовавшейся литературой, способной оказать действенную поддержку тем, на кого она обращала внимание.
К тому же Вас вряд ли занялся бы столь значительным произведением, как «Брут» (15 000 стихов!), не будь у него покровителя, приближенного к власти, который побудил его взяться за труд и обнадежил его тем, что труд этот будет оплачен. Несмотря на замечания, высказанные выше, это произведение соответствовало не только куртуазным и рыцарским вкусам Алиеноры, но и политическим замыслам ее супруга. Извлекая пользу из кельтских легенд и мифической истории Артура, главы рыцарей Круглого стола, Генрих увеличивал свой авторитет в глазах рыцарства, чья идеология во второй половине XII в. находилась в полном расцвете[819].
Все эти замечания приводят к мысли о том, что Алиенора имела отношение к написанию «Романа о Бруте». Эту гипотезу поддерживают сегодня выдающиеся специалисты в области средневековой французской литературы, не настаивая, однако, на патронаже в узком смысле этого термина; по их общему мнению, «Роман о Бруте» был, «без сомнения, написан специально для Алиеноры Аквитанской, супруги короля Англии Генриха II Плантагенета»[820].
2. «Роман о Роллоне», по общему признанию, был заказан Генрихом II в 1160 г., но написан по большей части уже после 1170 г. Его замысел ни у кого не вызывает сомнений: это политическая апология Плантагенетов, выраженная в восхвалении предполагаемых предков этой династии. В первой части этой «хроники предков», начатой в 1160 г., Вас превозносит короля Генриха и сообщает о своем литературном замысле: он намерен сложить своего рода «жесту о нормандцах», кульминационной точкой которой будет Генрих II, рассказать о том, как предки короля, нормандские герцоги, и сам Генрих с давних лет побеждали своих вероломных врагов-французов. В первых же строках своего романа Вас воздает хвалу щедрости двора Плантагенета, явно ассоциируя его с Алиенорой, «высокородной, чистосердечной, снисходительной и мудрой дамой». Начиная с семнадцатого стиха, он подчеркивает, что оба они, Алиенора и Генрих, в отличие от множества своих предшественников, часто расточали ему дары (но еще чаще обещания, замечает автор не без иронии), что, очевидно, подкрепляет гипотезу о роли «патронессы-компаньонки», которую исполняла Алиенора подле своего мужа[821], по крайней мере, до ее пленения в 1174 г. Отстранение королевы от власти легко объясняет отсутствие любых намеков на нее в продолжении «Романа о Роллоне», за которое взялся Бенедикта де Сен-Мор.
3. «Роман о Трое», созданный, вероятно, все тем же Бенедиктом примерно в 1165 г., написан, как и предшествующий, в соответствии с определенным политическим замыслом: он превозносит династию Плантагенета, связывая ее происхождение с прославленным троянским родом, к которому равным образом причисляли себя и французские короли, привязывая к нему своих меровингских предков. В некоторых стихах этого романа упоминается «богатая (могущественная) дама» — возможно, Алиенора, судя по контексту фразы. Автор, родом из мест, входивших во владения королевы, рассказывает о том, как Брисеида покинула своего возлюбленного Троила. Она безутешна, но, как желчно замечает Бенедикт де Сен-Мор, она быстро утешится, как и все женщины, чья скорбь недолговечна: вскоре она найдет себе другого любовника, и ее страдание испарится. Женщины, говорит он, никогда не признаются в том, что они ведут себя плохо. В это мгновение Бенедикт прерывает рассказ и обращается к реальной королеве: ее не должно разгневать его замечание, ибо оно не касается ее ни в коей степени. Тем не менее он считает необходимым пояснить свою мысль и воздать королеве должное в хвалебно-назидательной речи:
«Но, по правде говоря, меня гложет страх оттого, что эти стихи могут быть неверно истолкованы той, что блистает красотой, той, что отмечена благородством, славой и многими достоинствами, той, что добродетельна, благоразумна, добра, великодушна, осмотрительна и целомудренна, той, чьи достоинства затмевают недостатки всех других дам, той, которой в мире нет равных. Могущественная дама, супруга могущественного короля, пусть неведомы вам будут горе, страдание и грусть, пусть жизнь ваша всегда будет наполнена радостью»[822].
Кого имеет в виду Бенедикт де Сен-Мор, говоря об этой «богатой даме богатого короля»? В своем неистовом стремлении отказать Алиеноре даже в малейшей роли в деле литературного патронажа, К. М. Бродхерст подчеркивает, что этот отрывок еще не доказывает, что произведение было посвящено королеве; ничто не позволяет предположить также, что Бенуа сочинял свой роман именно для этой неизвестной дамы или в ее честь. Но разумно ли тратить так много времени на установление личности этой дамы, когда все указывает на Алиенору? Несмотря на то, что Бенуа не посвятил ей своего романа «официально», нам кажется очевидным, что он думал о ней во время работы над ним, зная, что королева прочтет его или заслушает. Этот вывод напрашивается сам.
В недавнем времени ученые отыскали в «Романе о Трое» несколько аллюзий, связанных с королевой Алиенорой: возможно, похвала королеве неявно присутствует в описании Гекубы, королевы Трои, женщины мудрой, справедливой, набожной и честной, являвшейся к тому же матерью (как и Алиенора) пяти сыновей и трех дочерей. Намек на королеву может присутствовать и в образе прекрасной Елены, супруги короля, похищенной с ее согласия принцем[823]. Еще недавно полагали, что этот роман, действительно, предназначался Алиеноре. Бенуа, вероятно, придумал пару «Троил-Брисеида» (распавшуюся по вине последней, отдавшей предпочтение Диомеду), чтобы не навлечь на себя гнева супруги Генриха II за критику безрассудного поведения вероломной Елены, в которой все могли узнать Алиенору. Как и последняя, Елена — королева, которую похищают у ее мужа с собственного согласия «похищенной». Персонаж Брисеида оказывается удачной находкой: не будучи королевой, не будучи «похищенной», она лишь «отправлена» в стан врага; более того, она «сопротивляется два года», прежде чем уступить своему новому любовнику. Таким образом, через Брисеиду Бенуа мог критиковать женщин за их поведение, ничем не уступающее поведению Елены (в широком смысле — Алиеноры), не опасаясь при этом гнева королевы — к тому же он позаботился о том, чтобы смягчить ее возможное недовольство, подчеркнув, что его упреки никоим образом ее не касаются. Более того, такое дополнение позволило ему идеализировать «куртуазную» историю Париса и Елены и создать романтическую аналогию с историей Генриха II и Алиеноры[824].
Даже не принимая эти гипотетические, а следовательно, спорные сопоставления, стоит согласиться с тем, что Бенедикт предназначал свой роман двору Плантагенета, рассчитывая на то, что с ним ознакомится и Алиенора. Упомянутая нами похвала королеве позволяет установить время написания романа, завершенного, очевидно, до 1173 г. Опала королевы, затянувшаяся на долгие годы, может объяснить то, почему в некоторых манускриптах романа этот отрывок отсутствует[825]. Бенедикт де Сен-Мор, как и Вас, принадлежал к числу писателей, приближенных ко двору Генриха II и Алиеноры, и мнение королевы имело для него огромное значение. Ее покровительство, в широком смысле этого термина, конечно, остается гипотетическим, но все же возможным. Зато ее интерес к литературе не вызывает сомнений.
4. Об этом равным образом свидетельствуют и стихи Бернарта де Вентадорна. Конечно, говоря об Алиеноре и Бернарте, следует остерегаться крайностей и чересчур смелых обобщений. Так, достоверно известно, что он познакомился с Алиенорой при дворе Генриха II — об этом свидетельствует сам Бернарт. В одной из своих песен поэт описывает ее в образе «королевы Нормандской», к которой он посылает своего гонца, дабы познакомить ее со своей песней:
«Пошел я Донна, с давних дней
За вами в сладостный полон,
Вы — мой сеньор, вы — мой барон,
Я дал вам верности обет.
Ваш милый облик молодой
Моей любовью и мечтой
Овеян до скончанья лет.
Но тем разлука тяжелей…
Взываю к вам из тех сторон.
Где столь от вас я отдален:
Коль снял король бы свой запрет,
Я был бы скромностью самой!
Я только с нежностью немой
Вас охранять хочу от бед.
В свое время (как, впрочем, и сегодня) множество толкователей утверждали, что Бернарт выражал таким образом свою «куртуазную» любовь к Алиеноре, называя ее в других песнях своим «магнитом» (Moz Azimans). Некоторые даже предположили, что между королевой и поэтом существовала настоящая любовная связь[827]. Это предположение относится к области гипотез, а потому мы не будем останавливать на нем свое внимание. Зато три поэмы Бернарта заключают в себе очевидные аллюзии на короля Генриха II, как на единственного человека, способного разлучить поэта с его дамой, его подругой[828]. Даже если автор не воспевает своей любви к какой-либо конкретной женщине, объект его устремлений отнюдь не бесплотный или абстрактный: вполне вероятно, он заимствует некоторые черты у Алиеноры Аквитанской[829]. Прославление дамы сеньора, как известно, является классическим приемом в лирике трубадуров. Во всяком случае, эти аллюзии свидетельствуют об интересе, проявляемом к королеве Бернартом-поэтом, но интерес этот вовсе не предполагает наличия между ними каких-либо близких отношений. Бернарт де Вентадорн, как и другие писатели, зависел от милостей двора, а потому можно предположить, что Алиенора, так же, как и Генрих, помогала поэту. Возможно, ироничный намек на такое покровительство заключен в одном из приговоров «судов любви», приписанных дочери Алиеноры Андреем Капелланом (решение третье).
5. «Житие святого Эдуарда», переведенное на старофранцузский язык монахиней из Баркинга между 1163 и 1170 гг., включает в себя два отрывка, в которых воздается похвала королю Генриху и его королеве и содержится призыв к Богу благословить королевскую чету и их детей. Монахиня сетует на неважное владение французским языком, изученным ею в Англии, и просит тех, кто знает его лучше (может быть, короля и королеву?), внести в рассказ свои поправки, если это необходимо[830]. Эти два упоминания, конечно, не являются доказательством литературного патронажа Генриха или Алиеноры, но они тем не менее напоминают своего рода условное посвящение своего произведения этим двум высокопоставленным персонам.
6. «Бестиарий» Филиппа де Таона[831], составленный между 1121 и 1135 гг., сначала был посвящен Адели, второй супруге короля Генриха I. Один из трех дошедших до нас манускриптов включает в себя, однако, видоизмененный пролог, в котором место Адели занимает Алиенора. Филипп представляет ей свое произведение и настойчиво просит заступничества у короля Генриха. В этом случае с уверенностью можно говорить о повторном посвящении, написанном после брака королевы и Генриха II. Отсюда следует, что Алиенора «не заказывала» «Бестиария», но его посвящение служит доказательством того, что Филипп де Таон придавал большое значение заступничеству не только короля, но и его супруги, считая, что она, как истинная «куртуазная королева», в большей степени содействует продвижению поэтов и писателей своего времени. Ее роль, пусть даже опосредованная, в литературном патронаже очевидна.
В конечном счете, несмотря на то, что литературные произведения XII в. включают в себя очень мало прямых указаний на покровительство Генриха II и не содержат ни одного упоминания об исключительном патронаже Алиеноры, окружение Плантагенета все же оказывало поддержку артистам, на что указывает изобилие литературных памятников, появившихся при его дворе в это время. Конечно, отнюдь не все поэты и писатели получали, как Вас или Бенедикт де Сен-Мор, «заказы» от королевского двора. Но они все же надеялись привлечь к своему творчеству его внимание и милости, получить от него определенную выгоду, на что указывают рассмотренные нами примеры. Многие из них служат доказательством того, что в умах писателей и поэтов королева Алиенора, как и ее муж, играла важную роль в литературном покровительстве двора Плантагенетов. Однако патронаж этот не стоит приравнивать к рекламным кампаниям нашего времени, призванным, по условиям контракта, обеспечить коммерческий успех какой-либо продукции или победу на президентских выборах «по-американски».