Мария и Анастасия. – К. Б.) всё знают». Какая трагедия! И неужели она в ней виновата? Кошмар. Наши все верят, что Государь утвердит правительство Родзянко (Временный комитет Государственной думы, образованный 27 февраля 1917 года. – К. Б.) и спасение возможно, я же полна сомнений.
ПБ: У царицы возникала мысль спасаться с детьми бегством?
КБ: Идея с побегом из Александровского дворца витала в воздухе, но все было не так просто. Во-первых, вестей от Николая так и не поступило. Во-вторых, безопасной дороги для выезда не существовало – железнодорожные пути были захвачены мятежниками. В-третьих, дети находились в самом разгаре опасной болезни. Последний аргумент оказался самым весомым, отъезд было решено отложить. Есть устойчивое мнение историков, что выезд императорской семьи в Англию в эти первые дни революции был практически решенным делом. Что они могли бы спастись. Не могу объяснить почему, но я сильно сомневаюсь в этом. А вы что думаете?
И не кажется ли вам символичным: Александровский дворец охвачен эпидемией кори, а Россия – эпидемией революции и ненависти к царю? Что-то в этом есть мистическое!
Возможность эмиграции
ПБ: Я не верю в мистику. Ее придумывают люди для того, чтобы объяснить себе реальные события, когда разум отказывается их объяснять. И еще тут срабатывает известный синдром постправды. Вот смотрите. Если бы царская семья смогла уехать в эмиграцию и не погибла бы, чего бы стоило пророчество Распутина, что все они погибнут вместе с ним? Точно так же, если бы революционные волнения были подавлены (а они могли быть подавлены, как считал Александр Керенский, «одним взводом пулеметчиков», которого не нашлось), мы бы сегодня не обсуждали какую-то эпидемию кори в Александровском дворце. Корь и корь. Заболели, выздоровели.
Более важный момент: могла ли царская семья вообще эмигрировать? Когда Николай отрекся от престола, у него была единственная просьба к Временному правительству: сохранить за его семьей «ливадийскую дачу». То есть он надеялся с женой и детьми переехать в Крым. Вместо Крыма их отправили в Тобольск. А между тем, именно из Крыма на английском линкоре «Мальборо» была эвакуирована вдовствующая императрица Мария Федоровна. Она прожила в родной Дании почти десятилетие, скончавшись в возрасте восьмидесяти лет. Из Крыма за границу смогли перебраться две ее дочери – Ольга и Ксения. Из Крыма смог эмигрировать супруг Ксении великий князь Александр Михайлович (Сандро), которого мы с вами постоянно упоминаем.
Можно не сомневаться, что если бы царская семья оказалась на «ливадийской даче», они бы тоже эмигрировали. И не будем здесь обсуждать вопрос патриотизма. Все же понятно. Кто бы семью обслуживал в Ливадийском дворце, состоявшем из 116 отдельных помещений? Не говоря о том, что после Октябрьской революции жизнь в Крыму для царской семьи была бы куда опаснее жизни в Тобольске, потому что в Крыму происходили самые грозные события Гражданской войны.
Но не будем на эту тему гадать. Расскажите лучше, как жила царская семья в Александровском дворце до отправки в Тобольск. Каково им жилось под домашним арестом?
Домашний арест
КБ: Отречение от престола за себя и своего сына было подписано Николаем ближе к полуночи 2 марта. Днем 3 марта члены Временного правительства разыскали великого князя Михаила Александровича и получили от него подписанный акт с отречением. В Александровском дворце к вечеру 3 марта все уже всё знали.
4 марта газеты официально объявили конец российской монархии и опубликовали оба акта об отречении. Вслед за этим потянулась череда публичных отказов от своих прав на престол других членов семьи Романовых. И только 5 марта 1917 года исполком Петросовета постановил арестовать всю царскую семью, конфисковать их имущество и лишить гражданских прав. В журнале заседаний Временного правительства от 7 (20) марта была сделана запись о слушании дела «О лишении свободы отрекшегося императора Николая II и его супруги» с постановлением: «Признать отрекшегося императора Николая II и его супругу лишенными свободы и доставить отрекшегося Императора в Царское Село».
По крайней мере к этому моменту стало уже известно, что император жив, он в Ставке и направляется в Царское Село в сопровождении специальной комиссии во главе с комиссаром Временного правительства А. А. Бубликовым как арестованный «бывший царь», полковник Николай Романов. Короткий телефонный разговор между Николаем и Алисой состоялся через день после подписания им акта об отречении от престола в окружении посторонних глаз и ушей с обеих сторон. Они успели только поговорить о детях, а о самом важном было всего три слова: «Ты знаешь?» – «Да». Спустя два дня в Александровском дворце обрезали городской телефон.
Царская семья была арестована.
”21 марта (по новому стилю, по старому – 8 марта. – К. Б.), за день до возвращения императора, генерал Корнилов прибыл, чтобы официально взять императрицу под арест по распоряжению Временного правительства. Императрица приняла его в своей зеленой гостиной (предположительно Кленовая гостиная Александровского дворца. – К. Б.), в своей обычной белой одежде сестры милосердия. Когда он прочитал ей распоряжение об аресте, она сказала, что рада, что эта обязанность выпала ему, поскольку он сам знал, что такое быть заключенным (генерал Корнилов был пленным в Австрии), и она была уверена, что он понимал, что она испытывала. Она повторила ему просьбу, с которой обращалась к Гучкову по поводу госпиталей и медицинских поездов (оставить действующими и удовлетворять нужды лазаретов и санитарных поездов, бывших ранее в ведении императрицы. – К. Б.), и попросила, чтобы персоналу, обслуживающему инвалидов, было позволено остаться, добавив, что теперь она только мать, заботящаяся о своих детях. Присутствовавший при разговоре граф Бенкендорф (обер-гофмаршал Императорского двора. – К. Б.) рассказывал, что во время беседы она держалась с удивительным достоинством. Корнилов сообщил графу Бенкендорфу, что те, кто хочет остаться с императрицей, будут так же посажены под арест и разделят ее участь. Те же, кто предпочтет остаться на свободе, должны покинуть дворец в течение двадцати четырех часов.
(Баронесса Софья Буксгевден. «Жизнь и трагедия Александры Федоровны…»)
Граф Павел Константинович Бенкендорф, придворная дама Елизавета Нарышкина (в письмах Алиса часто называла ее «мадам Зизи»), гоф-лектриса Екатерина Адольфовна Шнейдер (гувернантка младших княжон и учительница русского языка императрицы), гувернер цесаревича Пьер Жильяр, баронесса Софья Буксгевден, графиня Гендрикова, врач Евгений Боткин, до своего ареста Анна Вырубова и Лили Ден. Вот небольшое окружение царскосельских арестантов, не считая слуг.
Этот момент в истории Алисы очень важен. Несколько дней переживаний, страха за жизнь своих детей и боли из-за одиночества оторванного от семьи супруга сотворили нового человека. Нет, это не была какая-то суперновая Алиса, но что-то заложенное глубоко внутри ее, стойкость и спокойное принятие событий, зревшая все годы человеческая мудрость в несколько дней подчинили себе все бушевавшие в ней ранее чувства. Каждое зеркало, через которое мы пытаемся разглядеть Алису в это время, – то есть каждое воспоминание окружающих ее лиц, – отражает одно: «дойдя до края сил человеческих, пройдя через это последнее испытание, она вынесла то изумительное светлое спокойствие, которое поддерживало ее семью до конца их дней». Я цитирую Пьера Жильяра, но ровно такую же характеристику императрицы, практически слово в слово, вы найдете у Лили Ден, у Буксгевден и у Вырубовой.
Все осталось при ней: слабое здоровье, больной цесаревич, заботы о княжнах и других окружающих ее людях, тревога за государя, не привыкшего к бездействию.
Но что-то изменилось. Отчего вдруг стало так спокойно ей, когда вся ее семья оказалась под арестом? Они все были рядом. Больше ее муж не одинок, как она этого боялась. Круг тех, кому она что-либо была должна, сузился и стал ей по силам. Ее движения были ограничены самим фактом ареста, и больше не нужно было превозмогать боль для долгих приемов и монарших дел. Мистическая религиозность пришлась к моменту, давала ей силы и успокоение. И – самое главное – теперь стало ясно, кто жертва, а кто палач.
Правда в любом случае была на их стороне, так как они были унижены. Раньше любое ее действие, даже доброе и хорошее, могло вернуться бумерангом – обвинением в ее адрес. Теперь они имели право на любую реакцию – злиться, грубить, жаловаться, и никто бы их не осудил. Но наступил тот самый момент, когда врожденное благородство и христианское воспитание сделали их сразу на несколько голов выше тех, кто окружил их враждебной силой, – в основном неумных и грубых людей.
Все стало прозрачным, понятным. Из забот остались две: физическое выживание и духовная жизнь.
Практически сразу после ареста установился особый режим жизни царской семьи. Прогулки позволялись только на небольшой территории возле дворца. Когда царские дети начали выздоравливать, они вернулись в свой любимый Александровский парк, где провели столько замечательных часов в играх и фантазиях, и там старались забыть, что они – арестанты.
Юрий Ломан, сын полковника Ломана, которому в 1917 году было десять лет, так вспоминал об этом времени:
”Еще долго младшие великие княжны Мария и Анастасия, словно собачонки, бегали за высокой решеткой парка, стараясь на дорожке к лазарету разглядеть знакомых, а те не знали, что и делать: подойти к решетке поздороваться и поговорить с бывшими великими княжнами – получится вроде демонстрации, не поздороваться – как-то неудобно. И проходили люди, отворачивая голову от дворца, словно не замечая бывших императорских высочеств. А бывший император в сопровождении двух прапорщиков, в отведенное для этого время, неутомимо ходил по дорожкам пустынного парка, ходил так много и так быстро, что бедные прапоры ног под собой не чувствовали от усталости.