От начальника Царскосельского караула полковника Кобылинского по большому секрету они узнают, что место переселения – Тобольск. После долгих сборов и прощаний семья направляется в свою первую сибирскую ссылку, где в двухэтажном особняке на окраине города, за высоким забором, они проведут еще девять месяцев заключения.
Об этом времени в жизни царской семьи известно достаточно много. В отличие от писем и дневников дореволюционного периода, Алиса не успела уничтожить свидетельства последнего года жизни. Да и нечего там было утаивать. Вся корреспонденция прочитывалась посторонними глазами не по одному разу, поэтому письма писались с большой осторожностью. В основном они были «утешительного» характера. Алиса наконец оказалась на своем месте и играла свою роль – слабой физически, но сильной духом женщины, ласковое слово которой действительно ценилось теми, кому предназначалось.
В Тобольске режим пребывания царской семьи сначала был щадящий, а охрана лояльной. Но со временем все изменилось. Каждый день приносил новую порцию унижения. В Тобольске появляется Солдатский комитет, к которому переходит обязанность охраны царской семьи. Наверное, сложно было найти в этом городе людей, более враждебно настроенных к бывшему царю, чем члены комитета. 19 декабря они ввели запрет на посещение церкви, а в конце месяца постановили «100 голосами против 80 снять у свергнутого царя погоны», но Николай не подчинился этому приказу. В феврале 1918-го семью переводят на солдатский паек.
ПБ: А где в это время находится Вырубова?
КБ: После свержения монархии она была арестована несколько раз подряд, находилась в Петропавловке, потом была вывезена в финскую крепость Свеаборг и освобождена оттуда, как это ни странно, Львом Троцким. Анна поселилась в Петрограде, и с этого момента началась ее долгая тайная переписка с сибирскими пленниками. Она вспоминала об этом позже, уже в эмиграции:
”Единственными светлыми минутами последующих дней была довольно правильная (регулярная. – К. Б.) переписка, которая установилась с моими возлюбленными друзьями в Сибири. И теперь, даже вдалеке от России, я не могу назвать имена тех храбрых и преданных лиц, которые приносили письма в Тобольск и отправляли их на почту, или привозили в Петроград и обратно. Двое из них были из прислуги их величеств. Они рисковали жизнью и свободой, чтобы только доставить помазанникам Божиим радость переписки со своими друзьями.
Из этих писем видно, что самым сложным испытанием для царской семьи стала сибирская зима в не подготовленном для жизни большом доме со слабым отоплением. 22 января 1918 года Алиса писала:
”Ужасно холодно, 29 градусов в зале и дует отовсюду такой ветер, но они все гуляют (Николай, княжны и цесаревич. – К. Б.)… Страшный ветер дует в комнаты.
В Тобольске вокруг царской семьи образовалась сеть преданных знакомых, через которых можно было покупать продукты для других «страдающих», передавать связанную княжнами одежду, подарочные вышитые подушечки. В общем – заботиться о других. Назовем это – круг заботы. В этом была главная радость для Алисы, что она могла продолжать свою благотворительную деятельность, не терять связи с друзьями и быть рядом со своей семьей. Возможно, я скажу ужасную вещь, но большевики в данном случае сделали большое благо для всей семьи – они не разлучили их, что было бы настоящим страданием для каждого.
Последняя пристань
ПБ: Но вечно так продолжаться не могло. Царская семья висела обузой на новом правительстве. Этот маленький мирок, заключенный в Тобольске, нервировал пришедших к власти большевиков.
Из дневника Николая:
”12 апреля. Четверг.
После завтрака Яковлев (Василий Васильевич Яковлев – комиссар, присланный из Москвы с отрядом красноармейцев. – П. Б.) пришел с Кобылинским (Евгений Степанович Кобылинский – начальник Царскосельского караула, а затем комендант дома в Тобольске, где содержалась царская семья. – П. Б.) и объявил, что получил приказание увезти меня, не говоря, куда? Аликс решила ехать со мною и взять Марию; протестовать не стоило. Оставлять остальных детей и Алексея – больного, да при нынешних обстоятельствах – было более чем тяжело! Сейчас же начали укладывать самое необходимое. Потом Яковлев сказал, что он вернется обратно за О<льгой>, Т<атьяной>, Ан<астасией> и Ал<ексеем> и что, вероятно, мы их увидим недели через три. Грустно провели вечер; ночью, конечно, никто не спал.
Таким образом семью удалось перевезти в два этапа. Но сначала надо было понять – куда. После того как в Омске не смогли принять узников, поезд поехал дальше, и 17 апреля в 8. 40 утра Николай, Алиса, их дочь Мария и сопровождавшие их люди прибыли в Екатеринбург. Их поселили в просторный белокаменный дом на углу Вознесенского проспекта и Вознесенского переулка, реквизированный советской властью у инженера Николая Ипатьева. Остальных детей смогли перевезти лишь к 10 мая. Они ехали в сопровождении взрослых – учителя английского языка Чарльза Гиббса (впоследствии архимандрита Русской Православной Церкви за рубежом), Пьера Жильяра, баронессы Софьи Буксгевден, но их уже не пустили к царской семье. Каждого из них ждал впереди арест, а затем эмиграция.
КБ: В Ипатьевском доме жизнь арестантов превратилась в мучения. Постоянно кто-то болел. Алексея беспокоила ушибленная в Тобольске нога, у Николая начались проблемы с пищеварением, великие княжны простужались, у них болели уши, они температурили, у Алисы сдавало сердце, отнимались ноги. Солдаты постоянно устраивали обыски, подворовывали вещи и продовольствие, запрещали жильцам закрывать двери, называли их болезни «капризами». Однажды сорвали образок с груди Алексея. Матрос Нагорный заступился за мальчика, за что его разлучили с семьей и через несколько дней расстреляли. Вся семья до последних дней ждала, что его пустят к ним обратно, но так и не дождались…
Утешение находили в религии. Каждый день кто-то из членов семьи читал вслух Священное Писание, иногда княжны пели сами богослужебные песнопения. Все ждали священника хотя бы на праздник Вознесения (31 мая по старому стилю), но комендант охраны Ипатьевского дома Александр Авдеев допустил его к арестантам только через десять дней – 10 июня, в день Святой Троицы. В следующий раз царская семья увидит священника 1 июля, за три дня до роковой ночи. Во время короткой воскресной литургии члены царской семьи смогли исповедоваться и причаститься…
Неизвестно, чувствовал ли кто-то из них, что это их последние дни? Скорее нет. В середине июня 1918 года, за две недели до расстрела, царская семья получила странное анонимное письмо, в котором говорилось, что кто-то из преданных людей собирается их похитить. Они два дня ложились спать в одежде и не распаковывали сундуки. Но никто не пришел за ними. В ночь с 3 на 4 июля по старому стилю (Алиса так и не переучилась ставить даты по новому календарю), около полуночи, новый комендант дома Ипатьевых Яков Юровский постучался в дверь к арестантам, приказал спешно одеться и спуститься вниз, в подвал. Находиться в верхних комнатах становилось опасно, на улицах стреляли уже несколько дней… Так он сказал. К городу подходили белогвардейцы.
ПБ: Знаете, Катя. Я не буду своими словами описывать расстрел царской семьи. Не могу! И дело не в каких-то пафосных чувствах. Вся эта сцена вызывает у меня одно чувство – глубокого омерзения. Я считаю, что Николая и, возможно, Александру Федоровну имел право судить народ. Не исключаю, что после такого открытого суда царь мог быть и казнен. Исторические личности должны отвечать за свои поступки, даже если они делались из благих побуждений. Но убийство четырех невинных девушек и больного гемофилией ребенка – это за гранью добра и зла!
Я понимаю, что противоречу тому, о чем мы говорили в самом начале наших бесед. Здесь ведь тоже была «чаша весов». С одной стороны – больной мальчик, с другой – советская власть в состоянии войны не только со своими соотечественниками, но и интервентами со всех сторон, в том числе из бывших союзников Дома Романовых. Живой цесаревич, безусловно, представлял угрозу для красной власти.
Но есть вещи, которые просто не нужно объяснять. Как ни странно, но самое впечатляющее описание расстрела царской семьи я прочитал у Роберта Масси – американского автора. Оно потрясает именно тем, что в нем отсутствуют всякие эмоции и любая оценка этого события. Это просто хроника короткого ужаса:
Роберт Масси. Из книги «Романовы. Последняя глава»:
Бывший император Николай, пятидесяти лет, и его тринадцатилетний сын Алексей, бывший царевич и наследник престола, надели простые армейские гимнастерки, брюки, сапоги и фуражки. Бывшая императрица Александра, сорока шести лет, и ее дочери – Ольга двадцати трех лет, Татьяна, которой исполнился двадцать один год, Мария девятнадцати и Анастасия семнадцати лет, были в простых платьях, без шляпок и шалей.
Юровский встретил их на площадке за дверью и повел вниз по лестнице во внутренний двор. Вслед за ним двинулся Николай с сыном на руках, потому что тот был не в состоянии идти сам. Страдавший гемофилией Алексей, худощавый мускулистый подросток, весил восемьдесят фунтов, но царь, неся сына, даже ни разу не споткнулся. Николай, хотя и среднего роста, был крепок телом, широк в плечах. Императрица спускалась следом, с трудом передвигая ноги – мучимая ишиасом, последние годы она провела лежа в шезлонге или постели, а в заключении – в инвалидной коляске. За ней шли дочери, две из них несли по небольшой подушечке, самая младшая, Анастасия, держала в руках своего любимца – спаниеля Джемми.
Вслед за царскими дочерьми шли доктор Боткин и трое слуг, разделивших заключение с царской семьей: лакей Николай Трупп, горничная Александры Анна Демидова и повар Харитонов. Демидова также прижимала к груди подушечку, в которой, как потом оказалось, среди пуха и перьев находилась шкатулка с драгоценностями. Демидовой было велено ни на минуту не выпускать ее из рук.