Родилась в городе Калининграде в 1988 году. Здесь же и проживает. Окончила ФГБОУ ВО «Калининградский государственный технический университет» по специальности «зоотехния» и АНОПО «Калининградский бизнес-колледж» по специальности «юрист». Работает в Министерстве образования Калининградской области на должности юриста. Стихи стала писать с семи лет. В литературных журналах ранее не публиковалась. Есть публикации на сайте «Стихи. ру».
Одиночество
Петров аккуратно положил очки на стол и надавил подушечками пальцев на прикрытые веками глаза. Одиночество царапало ему душу. Нет, больше, чем царапало, оно медленно и верно, высчитанными в определенном количестве дозами яда убивало его. Это не был моментальный гнусный порыв, внезапно настигнувший его в случайном месте. Нет. Это накапливалось часами, днями, неделями, месяцами. Когда-нибудь это должно было во что-то вылиться. И вовсе не по той причине, что Петров, как могло бы показаться, был психически неустойчивой личностью или с какими-то отклонениями, признанными клинической психиатрией. Он был обычным человеком по меркам обычного общества.
Но одиночество, породившееся в глубинах его души и возросшее до гигантских размеров, готово было лезть через горло, олицетворившись в безумный, истеричный вопль, а то и того хуже. Но хуже ему не представлялось. Пока.
Он только сейчас, сорок два года прожив на земле, задумался над своей жизнью. Она вся состояла из одиночества, была соткана из кусочков одиноких моментов. Из движений и действий, проделанных в полном одиночестве.
Петров привык так жить, так дышать, так сосуществовать с этим чувством, которое доселе было для него самым родным до такой степени, что стало его вторым «я» и заставляло жить его по своим правилам.
И Петрову мерещилось, что это и есть настоящее счастье – независимость ни от кого и ни от чего.
И даже в своей работе он зависел только от себя, от своих мыслей и поступков.
Но сегодня, когда он сидел за своим одиноким столом в одинокой комнате с приглушенным одиноким ночником и думал о завтрашнем дне, в нем что-то лопнуло, как туго натянутый трос.
Он взял со стола фотокарточку. На ней был изображен человек. Мужчина. Тот улыбался. Словно улыбался ему невыносимой радостью, нестерпимым счастьем, отсутствием тревоги за свою жизнь.
Петров тяжело вздохнул. Он очень хорошо знал этого мужчину. До скрежета в зубах ему были знакомы эти черты лица.
Это был он сам.
Завтра, ровно в семь утра, его должны были арестовать. Так доложила советская разведка. Его личность была раскрыта. Он провалился. За столько лет безупречной службы. Враг планировал уничтожить его. Уничтожить в подвале одного из отделов Тайной государственной полиции.
Петров знал: за ним поминутно следят, за дверью приставлены офицеры гестапо.
И одиночество раздирало его на куски. Одиночество человека в безвыходном положении. Одиночество одинокого человека в нацистской стране.
Ирина Листвина
Родилась 23.04.1944 в Новосибирске. В трехмесячном возрасте была доставлена родителями в эшелоне в послеблокадный Ленинград.
Окончила ЛИТМО (1966 г.) и 4 курса вечернего отделения филфака ЛГУ (1970 г.). Работала около 20 лет техническим переводчиком на одном из ленинградских НПО.
В первые годы перестройки испробовала ряд новых профессий – от замещения библиотекаря в Доме творчества писателей в Комарово (плюс договорная переводческая работа) вплоть до рассылки финских детских Библий во все регионы РФ, но разнообразие длилось недолго.
В 1996 году увезла тяжелобольного отца лечиться в Израиль, где и осталась с семьей в г. Хайфа. В 2010 году вернулась в Санкт-Петербург на несколько лет. В настоящее время живет то в г. Хайфа в семье сына, то в Санкт-Петербурге.
Недавно в издательстве «Геликон+» при участии «Реноме» (СПб.) вышли две книги И. И. Листвиной: «Гербарии, открытки…» и сборник стихов «Прогулки вдоль горизонта». В 2019 году отрывок из «Гербарии, открытки.» был опубликован в альманахе «Достояние» (Иерусалим), имеется несколько других журнальных публикаций. В настоящее время в издательстве «Нестор-История» выходит сборник стихов «Предвестья».
5. Хроники Твилики
«…Однажды наступил день, когда родителям отказали в просьбе принять Иринку сразу и дедушка, и тетя Соня. Они разошлись во мнениях с отцом настолько, что это «пошло на принцип». Это было неслыханно, но и случай был уму непостижимым. Решался вопрос о том, родится или нет у мамы второй ребенок, малыш. Дедушка настаивал как только мог, тетя Соня просила за него и умоляла, мы (Ина-Иринка) с Юной «за него плакали», так всем нам хотелось, чтобы он родился наконец. А мама, совсем больная после операции на груди, настаивала и плакала больше всех. Но отец был категорически против появления, как он говорил, «двух сирот». Что он имел при этом в виду, осталось непонятным, никто ничего не объяснял. И об этом на две недели замолчали, а потом сказали, что он родится, только нужно, чтобы меня (нас с Ир) не было дома. И нас повезли к Вайнсонам, которые согласились на это в лице скрытной гномврихи тети Эммы.
О, что это был за день, а потом и вечер! В доме Вайнсонов разыгрался страшный скандал на много часов, и неизвестно, из-за чего.
Тетя Эмма кричала голосом убийцы-чревовещателя и швыряла в бедного дядю Мишу дымящимися сковородками, заставляя его что-то жарить, а он совсем не хотел… Кричала даже так, как будто собиралась освежевать и изжарить его самого. Это было совсем как в аду, а она была там своей, одной из чертовок. А сковородки попадали куда угодно: и на постели, и на пол, оставляя черные пятна сажи. (Но только не на мебель, а значит, она не совсем еще сошла с ума.)
Я спряталась в их маленькой спальне, а Ляля (их дочь на три года меня старше) накричала на мать и убежала к своей подружке-кузине Лиле, жившей неподалеку, а меня не позвала. Я легла на кровать, свернувшись клубочком, и плакала.
Как не хватало мне мамы, или соседки (Юриной мамы) тети Мареи, или хоть нашей черно-беленькой Мурочки, которая тоже умеет утешать: трется, мурлычет, что-то и как-то обустраивает вокруг, как в гнезде. И боль, и обида начинают проходить.
… Потом зазвонил телефон: это отец сообщал, что он сейчас заедет за мной и что мама уже дома. Тут тетя Эмма сменила гнев на милость и стала радоваться неизвестно чему, но крайне злорадно. Мне она крикнула громко, как заводной попугай: «Никакого братика у тебя не будет!» А потом все моментально убрала, вычистила, выгладила и пригладила, раскрутила бигуди, причесалась и стала накрывать на стол к чаю. Дядя Миша пошел тем временем в спальню и стал меня (бедная Иринка давно уже была в обмороке) успокаивать, воспользовавшись перерывом и тишиной. Мне было его очень жалко, а ему – меня.
Если меня захотят нанять в гномврихи за сохранение имущества или даже за все золото гномов, я ни за что не соглашусь, хотя безо всего и одной жить очень грустно тоже.
…Все, приехал отец, он здоровается, улыбается, но он мрачен как туча, этот сфинкс, ведь я его знаю. Нам надо спешить к маме, предложенного чая мы не пьем. А дома мамы еще нет и никого нет, отец едет за ней. Я стрелой бегу за Муркой, которую категорически нельзя к нам приводить сегодня. Беру ее на руки и с ней (а это очень трудно, она возражает) забираюсь на шкаф. Там она, кошечка, черно-белый комочек, ушки бантиком и хвост, вдруг успокаивается и начинает утешать и «утишать» меня. И мы с ней неожиданно засыпаем от горя, нам даже не жестко и не пыльно.
А потом приходят они и она спрашивает: «Ты уложил Иру?» – а он отвечает: «Кажется, да.» И она сразу идет звонить этой ужасной тетке Вайнсон.
А я потихоньку спрыгиваю на тахту, и Мурка за мной. И как ни странно, мы незамеченными переходим в мой угол, чтобы бесшумно лечь там под одеяло, на нас никто не обращает внимания, и мы опять засыпаем в слезах (Ир – еще без сознания, я – спрятав Мур-рум под покрывало).
Завтра понедельник, первый класс школы, вставать придется самой вслед за отцом, мама больна, и я незаметно выпущу Муру в коридор.»
Нужны ли объяснения? Пожалуй, нет, только два слова о том, что у мамы недавно вырезали опухоль груди (цистэпителиому), пока еще доброкачественную. Но сказали, что неизвестно, как будет дальше. И врач сказал, чтобы у нее все было приготовлено для рождения маленького ребенка, но дал понять, что рождаться ему на самом деле и необязательно. Это объясняет слова отца про «двух сирот» и какую-то мачеху, после которых мама была вынуждена с ним согласиться. Хотя ей это было крайне тяжело: и не по душе, и шло против всех ее представлений и правил.
«Иринка считает, что я вся помещаюсь в ней, так как я меньше. Да, она умнее, живее и сообразительнее, она больше меня, и она быстрее, без задержек, растет. Так что я и правда, похоже, прячусь в ней, как в сестричке-матрешке.
Сама же Иринка живет в коконе, похожем тоже на матрешку, но все же больше на живое пестрое яичко, укутанное в обрывки из чего угодно: обоев, лент, цветной пленки от воздушных шаров, лепестков из бумажных цветов, разорванных кукольных башмачков, елочной мишуры и крылатых слов из сказок, чтобы ему было не так уж легко «укатиться, упасть и разбиться»…
Но той ночью, когда в комнате стояла такая тишина, как будто родителей не было дома (а они были!), а Мурин согревающий комочек вздрагивал под покрывалом и видел охотничьи сны (а где же у кошек кончается явь и начинаются сны, и наоборот? Наверное, на кончиках ушей, которые всегда настороже), мне чудилось сквозь дрему, что гигантские зверюги, когда-то побежденные ею, опять скребутся в дверь, беснуются на кухне и вот-вот могут ворваться в нашу комнату. Мура все время порывалась убежать, выпрыгнуть в прихожую, кинуться им наперерез, но из жалости ко мне и лежащей без чувств Иринке она сдерживалась и оставалась с нами под покрывалом.
Но одному она не могла помочь – ее дело было оберегать покой и чистоту жилья, его общих снов, исцелять сонное тело друга своим теплом, это она умела как никто другой.
Но в мои сны она войти не могла, так же как и я – в ее.
А снился мне очень страшный сон о том, как в Иринкин кокон (в глубь живого яичка) пробралась черная нить с красным пятнышком крови на конце и куда-то спряталась. Чтобы ее нельзя было поймать, а она могла бы делать все, что ей хочется, исподтишка. Только ей нужна была поддержка извне нашего кокона, от плохих существ из любых миров. Чтобы кто-то держал ее за черный внешний конец (или продевал в игольное ушко).
И я бы кричала и кричала сквозь этот сон всю ночь, но я боялась испугать Мур-усика, боялась, что она убежит от меня сейчас и от нас потом – насовсем»…
Это мрачный (и, к сожалению, правдивый) отрывок из главной ранней хроники, но в эпосе Твилики были отрывки и посветлей, соприкасающиеся с миром «Кокона».
Она признавала эльфов и фей и порой видела их гораздо лучше, чем я после пяти лет. Фей она считала прирожденными актрисами, танцовщицами и певуньями, девочками-колокольчиками вроде фарфоровых китаянок и японок. Но присматриваясь к маме, она находила, что бывают и повзрослевшие, выросшие и поскромневшие феи, которые тоже могут многое, но уже далеко не все, хотя они и взрослые. В маме Твилика видела не только фею, но отчасти и сирену (пение), потому что она любила родителей не то что меньше, но как-то дальше и отстраненнее, чем Иринка. Как гибрид феи, певуньи и доброго, чуткого человека, мама была для Твилики особым существом, эльфстоуном – именно от эльфа, а не от слона. Вообще-то Ир с Твиликой восхищались родителями: он был сфинкс, а она – эльфстоун, но они и понимали, и нежно любили друг друга.
Начало см. в РК № 1, 2020 г.