Родился я в городе Киеве в 1937 году, том самом, приснопамятном. К моему рождению родители тщательно готовились и даже за полтора года сделали прикидку, выпустив на свет старшего брата Юрку. И все же были допущены кое-какие просчеты. Так, не исполнилось мне и месяца, как батька был исключен из партии и уволен с работы за «утрату политической бдительности». Работал он проректором по учебной части Киевского сельскохозяйственного института. Ректор института академик Богорад был обвинен в национализме и арестован, а батька обвинен в том, что не рассмотрел своевременно и не донес. По этой причине у матери пропало молоко и кончились деньги. А дворничиха не допускала в нашу квартиру молочницу Ганну. Если бы не Ганины настойчивость и бескорыстие, это могло бы иметь лично для меня долговременные тяжелые последствия.
Ганна, отлаиваясь от дворничихи, прорывалась к нам и оставляла молоко, не требуя оплаты. Тем не менее орал я достаточно громко, и батьку в конце концов оправдали. Но на проректорскую должность он не согласился вернуться, доцентировал.
К середине 1941 года долговременной памятью я еще почти не пользовался, но несколько приятных фрагментов в ней были записаны.
Фрагмент первый. Я в больнице по поводу скарлатины. Чего приятного? Так саму скарлатину я не помню, а было весело. За окнами больницы – не то учения, не то война с финнами. По темному небу машут лучами прожекторы. Мы с одним таким же смышленым скарлатинщиком по очереди командуем:
– Ховайсь! – и прячемся под одеяло.
Фрагмент второй. Канун Нового года. Меня демонстрируют гостям, поставив на табуретку. Читаю недавно усвоенный стих:
Я – аленький цветочек,
Я – юный пионер,
Я – Ленина сыночек,
Защитник СССР!
Награждаюсь аплодисментами и конфетами.
Фрагмент третий. День моего рождения. Как это сладкое воспоминание терзало меня в годы войны! На низеньком столе лежат разные вкусности. Но отвлекают они нас с Юркой нечасто. Мы заняты основными подарками – пушкой, стреляющей стальными шариками, и деревянным конем на колесах. Потом, в войну, нам казалось, что мы не доели эти вкусности, и раскаяние наше никогда не было более чистосердечным.
В середине июня 1941 г. у отца начался отпуск, и всей семьей мы поехали на его родину в Винницкую область, село Сербы. Судя по названию, объяснял батька, село возникло как одно из поселений сербов, покинувших родину при турецком нашествии (упоминается в «Фаворите» Пикуля как Сербово).
В Сербах и окрестных хуторах проживала несчетная батькина родня. И в те годы, и теперь я не взялся бы за труд по ее систематизации. Вопрос был настолько запутанным, что в десятилетнем возрасте нам с братом представили нашего полугодовалого внука и заодно нашего трехмесячного двоюродного брата, тоже дедушку старшего на три месяца внука. Дедушка и внук лежали рядышком в пеленках, чмокая сосками. Помню испытанное тогда жутковатое чувство. Если сорокалетним дедушкам бывает не по себе, то каково стать дедом в десять!
Хорошо еще не по прямой линии!
Путаница в ветвях генеалогического дерева произошла из-за того, что батька родился в семье десятым. Разница между ним, последышем, и первенцем достигала двадцати лет. К тому же старшие сестры широко пользовались укоренившимся в Украине обычаем выходить замуж шестнадцати лет. И братья недолго заставляли невест ждать венца.
Отец же не пошел исхоженным путем и дотянул холостяцкую лямку до тридцати двух лет, чем поставил нас с братом в описанное неловкое положение перед двоюродными внуками и великовозрастными племянниками.
Симпатии наши среди родни мы отдавали в первую очередь дяде Андрею. Родился он еще в девятнадцатом веке. Роста и сложения был среднего, но силой обладал редкой. Одним из радостных его воспоминаний в старости был рассказ, как он еще с двумя парнями ходил «парубкувать» по соседним селам, никого не опасаясь. И когда в одном из них местные парни решили проучить чужаков, втроем они обратили толпу в бегство.
Еще до Первой мировой Андрей был призван на флот и служил на броненосце «Ростислав», которым ранее командовал А. В. Колчак. С тех пор и пристала к родне нынешняя фамилия.
Дед мой по отцу, Онуфрий, был незаконнорожденным сыном дворянина и горничной и в церковной книге записан под двойной фамилией Влекомский-Боднарь. Офицер, производивший в экипаже перекличку, спросил:
– Фамилия?
– Влекомский-Боднарь!
– Губерния?
– Каменец-Подольская!
– Уезд?
– Могилев-Подольский!
– Волость?
– Беляно-Шаргородская!
– Ты что, пьяный? – возмутился офицер. – Почему у тебя все двоится?
– Так зробылось, ваше благородие!
– Зробылось! – передразнил офицер. – Сделалось! Получилось! А двойные фамилии всемилостивейшее даруются государем только дворянам! Может, прикажешь тебя в офицеры или в гардемарины записать? – И разгневанное благородие вычеркнуло из фамилии «Боднарь».
На «Ростиславе» дядя Андрей встретил революцию. Матросом он был видимо, справным – и не только потому, что победил в поднятии двухпудовки. Поспешил домой делить землю по-новому. За эту активную общественную деятельность по ходатайству пана Ракузы и заможных селян, немцы, оккупировавшие Украину в начале 1918 года… нет, не вручили ему почетную грамоту – сожгли Боднареву хату.
Тогда Андрей сумел скрыться. Но через полтора года попал в руки петлюровцев.
– До Федира пиду! – крикнула, плача, мать, когда его уводили.
– Нэ ходы! – грозно обернулся Андрей. – Я сам бы його стрилыв, як бы трапылось!
Федор был любимым братом отца, на пару лет младше Андрея. В Первую мировую выслужился до унтера, заслужил Георгия, потом окончил школу прапорщиков и стал офицером, получив право на личное дворянство. Теперь он служил у Петлюры.
Отвезти связанного Андрея в штаб в Беляны, на верный расстрел, велели моему будущему батьке, пацану Мефодию. Самообслуживание, как видно, было известно с давних времен. На телегу, кроме них, уселись двое петлюровцев.
Выехали на шлях, и вдруг вокруг стали рваться снаряды. Конвойные сиганули с телеги в канаву, батька с Андреем – по другую сторону шляха. Кобыла продолжила движение вперед. Батька стал развязывать Андрея. Петлюровец высунулся из канавы и замахал рукой:
– Ходы сюды!
Батько покачал головой. Руки Андрея удалось освободить.
– Тикаем! У хлиб! – скомандовал Андрей. Хозяйственный пацан, батько снова замотал головой:
– А кобыла?
Петлюровцы поползли в одну сторону от шляха, Андрей – в противоположную, Мефодий – по канаве вслед за кобылой, перенесшей обстрел весьма спокойно. Видимо, долгая жизнь и бурные события того времени приучили ее ничему не удивляться.
В конце концов он ее настиг. Развернул и поехал домой. Навстречу неслась кавалерия. На него не обратили внимания. Потом медленно, давая остыть коню, проехал богатырски сбитый командир в красных галифе. Открыв рот, выворачивая шею, батько провожал взглядом красные штаны.
– Макитру звэрнэш! Котовського нэ бачыв?! – крикнули ему.
О Котовском в тех местах были наслышаны, но сильней, чем его слава, батьку сразили красные галифе.
До призывного возраста батька дальше Могилева-Подольского не выезжал. После армии решил пойти на рабфак и двинул в Харьков.
Прибыв утром на вокзал, закинул на плечо вещмешок и зашагал в сельскохозяйственный институт. Когда сзади раздался грохот и трезвон, не растерялся – в армии слышал о трамваях, догадался, с чем имеет дело, и проголосовал трамваю, как делал на шляху с машинами. После того за одиннадцать лет прошел путь от голосующего трамваю солдата до кандидата экономических наук и доцента, умело пользующегося городским транспортом.
Приехали мы в Сербы всем семейством числа 20 июня. Остановились у батькиной сестры тети Оли. Она, вдова, теперь была старшей в роду. По нашему с братцем мнению, тетя Оля обладала существенной особенностью: глаза ее были разного цвета, один – карий, другой – голубой. Именно этим она объясняла установившуюся на селе репутацию хорошей гадалки. К ней обращались не только по личным делам, прибежала и работница молочной фермы с вопросом, куда подевалась головка сепаратора. Раскинув картишки, тетя Оля дала четкий ответ: «Лэжить у ями». Заинтересованные лица обрыскали канавы возле фермы и в одной нашли искомую головку.
В недавнем прошлом тетин дар по-лженаучному называли ясновидением, а по-научному – просто нехорошим словом. А неискушенные в научных спорах земляки не задумываясь поставили его на службу обществу. Одного только до сих пор не пойму: как с таким даром можно приглашать в гости родственников накануне войны. Видимо, не один только вождь утратил в то время дар предвидения.
Для нас с Юркой этот приезд в Сербы был первым более-менее сознательным свиданием с селом.
– Дывысь, пташка! – орали мы и бросались ловить на улице кур. Эмоции наши зашкалили, когда в тетином сарае мы увидели молодое кошачье семейство и немедленно запустили руки в его гущу. Тут же были наказаны шипением, царапинами и собственным испугом. Кошачья некоммуникабельность так шокировала нас, что к вечеру мы имели температуру по 37,8 на брата.
На фоне таких важных и интересных событий сообщение о начавшейся войне не произвело на нас сколько-нибудь сильного впечатления.
Удивленные переменой настроения родителей, мы, как послушные и не очень здоровые мальчики, забрались на подводу и двинулись на Вапнярку, не подозревая. что это начало пути в Сибирь.
В Вапнярке пришлось долго ждать – поезда шли по направлению к границе. Мы с Юркой глазели на солдат и технику, теребили отца вопросами. Мне лично понравился миниатюрный танк с коротким пулеметным носиком, именуемый красивым словом «танкетка». Потом на вокзальной площади я заметил грузовик, у которого за кабиной приделана печка, в которую из кузова солдат закладывал чурки. А если к нашей плите приделать колеса, она тоже поедет? Мои рационализаторские мысли были прерваны материнским шлепком: