Игорю пришла пора уходить, и он, желая соблюсти честь мундира, сказал:
– Постояли? То-то! Думайте, прежде чем болтать! А то матери скажу!
Оставшись одни, мы сразу почувствовали голод. Мама прибегала на обед в половине второго, а Игорь ушел в двенадцать. Как долго еще ждать!
– Давай, отрежем по маленькому кусочку в счет обеда! – предложил Юрка.
– Маме мало останется! – засомневался я.
– Мы ей скажем, что взяли по кусочку и чтоб нам меньше дала! – ответил рассудительный Юрка.
Прецеденты уже были – мама все равно давала нам обычные порции, а себе сокращала, напомнил я Юрке.
– Ну и что? У нее и так руки толстые! – заявил он. Юрка всегда находил убедительные доводы.
Не имея что сказать по существу, я предложил:
– Давай подождем!
– Давай! – вздохнул Юрка и вытащил свой ящик с железками, собранными на улице.
Я достал бумагу, карандаши, кубики, залез с коленками на табуретку и принялся за первое письмо к папе. Начало не вызывало никаких затруднений, кроме чисто технических – все письма начинаются одинаково. Папа пишет: «Дорогие сыночки Юрочка, Женечка!» Значит, и ему надо писать так же. На вступительное приветствие и представление ушло полчаса. Теперь надо о главном. Что было самое интересное? Позавчера, в выходной, мама водила нас на речку Иню. Около плотины сидели ребята с удочками. И я своими глазами увидел, как один резко дернул удилище вверх и на солнце сверкнула рыба с красными плавниками. Это было удивительно: сидит пацан с палочкой, к которой привязана леска, к которой привязан крючок, на который насажен червяк, потом рыба глотает червяка, пацан дергает за палочку – и она вылетает на берег, настоящая живая рыба, только что обитавшая совсем в другом мире.
Минут через двадцать письмо, занявшее четверть страницы, было закончено. Я устал, но решил дополнить его иллюстрациями – изобразил ловлю рыбы в пропорциях, достойных рыбака с довоенным стажем, – рыба величиной в пол-удилища.
– Молодец! – одобрил Юрка. – Может, съедим по кусочку?
– Давай! – Юрка полез в тумбочку. Распахнулась дверь, мама торопливо вбежала в комнату, держа в руках авоську и газету.
– Мам! Я папе письмо написал! – немедленно доложил я.
– Ты? Сам?! – изумилась мама. – Покажи!
– Сейчас прочитаю! – заявил я и продекламировал: – «Дорогой сынок папочка Пишет тебе твой сынок Женя Мы видели как ловят рыбку Бей немцев целую Женя».
– Как?! Как?! – смеясь, переспросила мама и взяла у меня письмо, бросив на стол авоську и газету. Из газеты выскользнул светлый конверт. В глаза бросились знакомые цифры:1616.
– От папы письмо! – заорал я, подхватывая конверт, оказавшийся необычайно легким.
Мама оторвалась от моего письма, радостно улыбаясь, но тут же в ее глазах появился ужас, и улыбка, не успев сойти с лица, превратилась в гримасу.
– Нет! Нет! – заслоняясь от конверта моим письмом, прошептала она.
Странные сны стали сниться мне на рассвете в ту весну. Не поймешь, то ли снится он тебе сам, то ли ты его придумываешь. А во снах встречаются люди, которые никогда не встретились бы иначе и делают такое, что им самим и не приснилось бы. Только загвоздку такого сна никак не решить, дойдешь до нее – и с добрым утром! – просыпаешься. Сегодня Игорь и дед Малахов объединились с Джорджем из «Динки-Джаза». Дед Малахов и не подозревал, в какую аферу я его вовлек, но вел себя с честью, как и подобает георгиевскому кавалеру.
Каждое воскресенье дед Малахов с георгиевскими крестами на груди, с расчесанными усами и бородой шествовал к молельному дому, недавно открытому на нашей улице в двухэтажном здании. Нас, глазеющих на его кресты, он вообще не замечал, как и не обратил внимания в моем сне на веселого Джорджа из веселого американского фильма о веселой мировой войне. А я свел их для изобличения коварной эстрадной шпионки, отбивающей на кастаньетах азбукой Морзе совсекретные сведения.
Деду Малахову не потребовалось для этого попадать в смешные и глупые положения, достаточно оказалось цепкого взгляда из-под рыжих бровей – и шпионка растерялась. Но здесь дело чуть не испортил Игорь, попавший в зал, где она танцевала, и влюбившийся в нее после первой же рюмки.
… Игорь действительно расслаблялся быстро и от девушек, и от рюмок.
В начале апреля он вернулся из госпиталя без правой руки. А уходил на фронт в середине сорок четвертого. Прибежал тогда домой радостный:
– Отпустили! Уломал!
– Игоречек! А бронь?! У тебя же бронь на заводе! – растерянно забормотала Марья Игнатьевна.
– Броня крепка, но мы не лыком шиты! – пропел в ответ Игорь.
Он уехал, а Марья Игнатьевна стала сохнуть. Невозможно представить, что еще могло в ней усыхать, но Игорь за пять месяцев прислал всего три письма, и результат был заметен. Правда, иногда заходила Зоя. Ей Игорь писал чаще, и она забегала к Марье Игнатьевне сообщить новости. Зоя была круглолицая, кареглазая и вообще какая-то такая, что на нее приятно было смотреть.
А в начале февраля пришло еще одно письмо от Игоря, из госпиталя. Марья Игнатьевна начала читать, заплакала и дала продолжать чтение Юрке. Юрка читал громко, визгливо, волновался, что ли. «…Отняли руку правую», – торжественно зачитал он, и я удивился вслух:
– Кто отнял? Как отняли? – и тут же устыдился своей глупости. Можно было бы догадаться, хотя впервые услышал такое деликатное выражение, а то все – оторвало, отрезали.
Игорь приехал с заткнутым за пояс шинели рукавом. Марья Игнатьевна плакала, обнимала его и повторяла:
– Живой! Живой!
А мы таращились и ждали момента задать наиболее волнующие вопросы. Наконец я не выдержал:
– Дядя Игорь, а сколько немцев ты убил?
Он посмотрел на меня долгим взглядом:
– Ты уже учишься?
– Учусь! Первый класс заканчиваю! – похвастался я.
– Тогда сосчитай, сколько приходится на одного немца, если на троих я потратил две гранаты и полдиска автомата, тридцать шесть патронов.
– Столько всего на троих немцев? – удивился я.
– В кино меньше тратят? – усмехнулся Игорь.
– А орден тебе дали? – еще надеясь не разочароваться, спросил я.
– Ляпнул! Орден! – вклинился Юрка. – За трех фашистов и медали не дадут!
– Здорово вы, ребята, поумнели за истекший промежуток времени! – грустно сказал Игорь. И неожиданно добавил: – А я вам подарки привез! Получайте! – Он зажал меж колен вещмешок, ловко развязал его левой рукой и вытащил сверток. В нем оказались две пары длинных белых носков с резинками. – Эх, забыл, как называются! Гофры вроде, – улыбнулся Игорь.
– Хорошие носки, длинные, в них тепло будет, – сказала Марья Игнатьевна.
– Это гольфы. Такие с короткими штанишками носят. Но у нас их нет, – вздохнула мама.
– Вот еще одна штука, стереоскоп называется. Это я запомнил. С картинками. Полюбуйтесь, вся свора здесь! – пригласил Игорь.
Картинок, двойных фотографий, было штук пятнадцать, почти на всех – немецкие парады.
– Это Геринг, – разъяснял Игорь. – А это Геббельс. А вот сам Гитлер.
Все столпились вокруг Игоря, ничего нельзя было увидеть. Потом по очереди стали молча смотреть в окуляры стереоскопа. Ни у кого не находилось немедленных слов. Моя очередь оказалась последней. Не могу точно сказать, что я ожидал увидеть, но уж во всяком случае, не лощеных, благодушно улыбавшихся типов в отлично сшитой форме. Геринг на площади о чем-то приятном беседует с генералами. Изображение объемное, будто Геринг вошел в нашу комнату и нагло ухмыляется толстой рожей, выпятив стянутое широким ремнем пузо.
– Старые фотографии! – сказала в этот момент мама. – Думаю, эти господа уже года полтора не улыбались!
И все зашумели, у каждого нашлось наконец нужное слово. Юрка твердил:
– Ух, гады сытые!
А я рассматривал следующую фотографию. Гитлер обращается с трибуны к рядам аккуратных мальчиков в коротеньких штанишках и… гольфах! Это уж было слишком! Я отбросил стереоскоп, схватил Игорев подарок и стал тыкать ему:
– Забирай! Не стану носить их! Пусть их фашистики носят!
Игорь оторопело посмотрел на меня. Потом засмеялся, одной рукой свернул гольфы в комок и, не вставая со стула, точно попал ими в мусорное ведро у двери.
С первых же дней Игорь дома не сидел, приходил поздно, почти всегда навеселе, иногда не ночевал. Прибегала Зоя, не заставала его, стала появляться все реже, хотя Марья Игнатьевна упрашивала ее заходить.
Марья Игнатьевна осмелела, стала наставлять Игоря:
– Женись на Зое! Погляди, какая невеста!
Игорь хмуро отмахивался:
– Нужен я ей такой! Скоро целенькие вернутся!
Я его не понимал. Лично я готов был жениться на Зое немедленно. И доказал это. На Первое мая Зоя зашла поздравить с праздником. Мы пили сообща праздничный чай, Игорь – с водкой. Марья Игнатьевна усадила Зою за стол. Игорь не глядел на нее. Она потускнела, стала теребить косу.
Я встал из-за стола, достал из портфеля тетрадь, карандаш, вырвал лист и написал на нем крупно: ЗОЯ, Я ТЕБЯ ЛЮБЛЮ. Сложил лист и положил его перед Зоей. Она развернула его. Посмотрела изумленно на лист, на меня и засмеялась тихо и, честное слово, счастливо.
…А Игорь до чего дошел – влюбился в шпионку, и теперь вся операция висела на волоске. Беда! Бе-да! Бе-да! – подхватил кто-то мою мысль и, крича, приближался издалека. В комнате раздался шум. Я вскочил, услышал крик наяву и увидел в окно такое, что и мне не могло присниться.
По улице в исподнем бежал дед Малахов и, задыхаясь, кричал по складам:
– ПО-БЕ-ДА!!!
Александр Скуридин
Родился в г. Телави (Груз. ССР) в семье военнослужащего, в 1943 г. 9 лет прожил в таежном поселке под г. Советская Гавань. С 1958 г. живет в г. Севастополь.
Служил в авиации механиком по электрооборудованию.
Учился в Индустриальном институте (г. Ухта, Коми) по специальности «Геология и разведка нефтяных и газовых месторождений». Работал заместителем начальника отряда геофизиков в Большеземельской тундре.