Родился в г. Киеве. Окончил школу. Служил в армии. Работал на заводе и учился в Киевском университете (филфак, русская литература). После окончания работал преподавателем эстетики, этики, русской литературы.
Писал, печатался. Являюсь членом Союза российских писателей, членом Ассоциации украинских писателей, автором пяти романов, сборников рассказов, драм, стихотворений. Издаю и являюсь главным редактором международного литературно-художественного журнала «Ренессанс».
Найти себяРоман-новелла
Посвящается матери, которая так и не дождалась…
А горькой правды, как ни льсти, не скроет лесть.
Человек, словно в зеркале мир, – многолик.
Он ничтожен – и он же безмерно велик!
Не говори: «Забыл он осторожность!
Он будет сам судьбы своей виной!..»
Не хуже нас он видит невозможность
Служить добру, не жертвуя собой.
Вадим Белышев шел сейчас по улице, смотрел на дома, на людей, солнце, улыбался, щурил глаза от яркого, чистого света. Его левая рука то и дело касалась кармана джинсов, и каждый раз он ощущал в нем, в самом углу, плотный маленький квадрат. Это были отпускные деньги, полученные им минут пятнадцать назад.
Он был свободен. Еще вчера эти слова радовали его, ему было ясно, что это: солнце, пляж, отдых от работы, от однообразных споров, приевшихся лиц, это, наконец, ничем не заниматься, ни о чем не думать. Но теперь, когда наступила столь долгожданная свобода, он растерялся и не знал, что делать.
«У меня нет цели, мне некуда идти, не к чему стремиться, как и… раньше».
Эти мысли удивили его, и он подумал о том, о чем подумал он сам, словно чувствовал, что только в разгадке своих же собственных мыслей-вопросов кроется выход и решение для него же самого: что делать ему.
«Некуда идти», «не к чему стремиться, как и… раньше» относятся к моему настоящему и прошлому, и я ничего не знал и не знаю о себе. Но я был же, был. А сейчас мне кажется, что меня не было. Нет, я был, но я ничего не знал о себе и, возможно, только в эти мгновения, думая о прошлом, становлюсь собой».
И он понял, что ему необходимо вернуться в свое прошлое, потому что он не знает себя, не знает, что делать ему, потому что он делал не то, что хотел делать он, а делал другое. И это «другое» мешало ему самому понять себя.
Но свобода есть свобода. И он это чувствовал, понимая, что она дает ему возможность избавиться от того, что было в нем не его и, значит, было ложью в нем. И он неожиданно понял, что может и должен найти себя. Сам. Для этого его желания должны стать его делами, только тогда он сможет узнать себя и стать самим собой.
«Что же мне мешало так думать и поступать раньше?»
Он огляделся вокруг, словно искал причину новым мыслям в других людях, в природе. Но все было обычно, «как и… раньше», в том, что его окружало, и тогда он понял: возможно, он впервые, только сейчас, остался один на один с самим собой. Он чувствовал: наступает новая эпоха в его жизни, когда, осознав себя, должен сам решить свою дальнейшую судьбу. Но как? Этого он не знал. Но понял, что жить «как и… раньше» уже невозможно.
«О чем думать? Что делать? Увы! Пусть все идет так, как получится, но каждую минуту надо задавать себе эти вопросы, понять их и решить. С чего же начать? Как я и думал: где я? что я? Кажется, иду отдыхать».
Он улыбнулся, вспомнив, что никогда не мог понять, что такое усталость и зачем нужен человеку отдых. И только сейчас, возможно впервые, почувствовал усталость. Но не от физической работы, которую совершал в течение года, а от той работы, которую совершил только что в течение одной минуты. От работы, которой избегают другие и он, слушая их («Не бери в голову», «Береги нервы»), избегал сам. Но при всей ее трудности, совершив ее, почувствовал то, что давно искал, – ожившее стремление найти свое место, освободиться от лживых мнений других и увидеть и понять мир таким, каким он видит его сам. Ему казалось, что это похоже если не на рождение его заново, то по крайней мере на пробуждение от сна. Такой была первая мысль, поразившая его своей небрежностью к своему же существованию. Впрочем, он не мог предположить, что все так сложится. Прошлое, воспоминания о нем сейчас смешивались с настоящим – тем, кем он становился прямо на глазах у себя. И это смешение картин вызвало смену настроений – радость и грусть, грусть и радость.
То время «своей революции», а это время есть у каждого человека, прошло. Он вспомнил свои розовые мечты, обиды, споры, уязвленное самолюбие, за которое его недолюбливали, и, наконец, благородную ненависть, которую испытывал при виде многих несправедливостей по отношению к себе и еще больше – к другим. Но это время прошло, и он незаметно для себя смирился. И только воспоминания приносили ему далекий отзвук чего-то несбыточно-прекрасного, которое, как он думал, совершившись однажды, умирает навсегда. Как-то мама сказала ему, что встретила школьного учителя и тот спросил: «Как ваш бунтарь?» Он улыбнулся прошлому грустной улыбкой, словно прощался с собой, с розовощеким, вздорным мальчишкой. Тот уходил, потому что должен был уйти и, наверное, еще потому, что время не поворачивается вспять.
Но единственное, о чем он не жалел, это о своих поступках, которые круто изменяли его жизнь, хотя он мог при желании поступить и по-другому, эта возможность сохранялась за ним и сейчас. И когда он вспоминал, что было год назад, всегда думал: почему я так поступил, а не иначе? Его руководитель дипломной работы, профессор, предложил остаться в аспирантуре, но он отказался, и его послали в одно из городских конструкторских бюро НИИ.
Еще в институте, если не в школе, он почувствовал какой-то, на первый взгляд, едва заметный, но все-таки существующий разлад между знаниями и жизнью. Особенно на практике, когда они слонялись по заводу в поисках хоть какого-нибудь занятия и шли… в кино, ели мороженое, дурачились. И тогда он решил, что не пойдет в аспирантуру не потому, что не хочет, наоборот, его так и тянуло сидеть над книгами часами, забывая все, но именно поэтому ему не хотелось, как он чувствовал тогда и понял только сейчас, «забыть все». Внешне, для других, он объяснял: «В конце концов, аспирантура от меня никуда не уйдет» – матери, родственникам; «Не хочется сидеть у матери на шее, надо деньги зарабатывать» – товарищам, знакомым. Для себя – он чувствовал, что ему не хотелось жить, чтобы удивлять, не хотелось терять три года жизни в поисках неизвестного и еще то, о чем он сказал профессору: «Я хочу почувствовать то, что я знаю». Он и сам не понимал, как вырвались у него эти слова, но именно они выражали его состояние. Жизнь в институте, однообразная, медлительная или просто не его жизнь, как он понял сейчас, разочаровывала, и он смирился и стал «в доску институтский». И сейчас, вспоминая себя, радовался, узнавая в прошлом себя настоящего, живого, свободного. И это совпадение заставляло его верить себе и назвать правдой то, что чувствовал, мыслил он сам.
Вадим шел по привычной дороге домой. Стояла невыносимая городская жара с ее особенностями, оттенками, где смешивалось самое несовместимое и существовало рядом, например свежесть зелени и гарь, раскаленное солнце и горло человека словно русло высыхающей реки: нечем было дышать. Но именно это состояние вернуло Вадима к настоящему, к нему самому, идущему в тени деревьев, вдыхающему, словно впервые, никогда не виданный им раньше опьяняющий его тело напиток, чудом уцелевший в этом огненном месиве, напиток из воздуха, настоянного на ароматах листьев – тихой песни о тайне созревания природы, которая слышалась везде, так похожа была она на биение его собственного сердца. Мир, почувствованный и увиденный заново, наполнил его какой-то необузданной, дикой, захлебывающейся радостью.
«Я свободен! Я свободен! Я забыл себя, я боялся себя, не верил себе, своему «я». Жизнь человека – это жизнь его «я». Не просто плыть по течению, как все, а жизнь моего «я» с такими же «я» других людей».