Проснулся Пётр, почувствовав тепло луча солнечного света, коснувшегося лица. Казалось, если широко раскинуть руки, он взлетит и помчится навстречу неизвестному будущему. Глаза открывать не хотелось, чтобы не расплескать то, что переполняло его и пока не имело названия. Рядом никого не было, но на подушке остался запах знакомых духов.
Неожиданно, мешая друг другу, возникли взаимно уничтожающие чувства признательности и вины, обретенного счастья, но почему-то стыдного и запретного. Он понял, что жизнь теперь будет разделена на «до» и «после» и станет совсем иной. Через раскрытые двери были слышны глухие рыдания, иногда прерывавшиеся всхлипываниями.
Перед ним молнией промелькнуло все, что случилось, и он пошел навстречу разрывающим душу звукам. Она, в длинной ночной рубашке, упала перед ним на колени, обнимая его ноги и прося прощения. И он тоже опустился на колени, и оба не знали, как им жить дальше. Их лица касались друг друга и были мокрыми от слез. И они дрожали, словно пронизанные обоюдной греховностью. Через какое-то время Екатерина Павловна поднялась, и Пётр, вставая с колен, услышал:
– Мне не будет прощения, Петя, но я люблю тебя, люблю как сына… Такого не повторится, и давай никогда не будем вспоминать и говорить о случившемся. Петя, дорогой, обещай, что никто об этом не узнает. Иначе мне лучше умереть!
Пётр обещал выполнить все, о чем она просила, и они разошлись по своим комнатам.
И все изменилось в их жизни. Екатерина Павловна не стала к нему холоднее, остались те же нежность и участие, но теперь это словно входило в ее обязанности и было как бы заморожено. Пётр не знал, как себя вести, был в смятении, старался меньше бывать дома, стал отставать в учебе. Когда приходил поздно, не слышал упреков, но в печально смотревших на него глазах читалось беспокойство о нем и его будущем. Случалось, ночами, иногда бессонными, не в силах справиться с новыми для него, казавшимися непреодолимыми желаниями, он вставал, подходил к двери в ее комнату, неуверенно стучал, потом рвал дверную ручку, но по ночам дверь всегда была закрыта на ключ. Он слышал старательно заглушаемый плач, опускался на пол, просил впустить, но ответа не было.
Считавшие себя взрослыми друзья-одноклассники находили время бывать на дискотеках, после которых любили похвастаться знакомством с девушками, явно преувеличивая свои успехи. Пётр, не очень любивший танцевать, несколько раз ходил с ними, но не встретил девушку, которая бы ему понравилась, и никого из них не провожал после дискотеки. Рассказы приятелей слушал молча, никак не комментируя.
Екатерина Павловна молила, чтобы не оставлял учебу, чтобы окончил школу и подал документы в институт, как хотел его отец.
Когда получил аттестат зрелости, в котором не было троек, а количество четверок преобладало, Пётр полистал купленный в киоске Союзпечати справочник учебных заведений города и выбрал то, что ближе к дому. Таким оказался Технологический институт холодильной промышленности, который в народе называли «холодильник». Преодолев запомнившийся на всю жизнь кошмар вступительных экзаменов и конкурсные треволнения, в списке зачисленных на первый курс факультета холодильного оборудования и кондиционирования прочитал: «Шпак Пётр Ильич». Решил, что показалось, вышел на улицу, возвратился в вестибюль, где висел список, еще раз нашел свою фамилию и с нетерпением стал ждать начала занятий. В последний день августа было торжественное собрание, потом группы развели по аудиториям и поставили задачи первого «трудового» месяца учебы.
В те годы практически во всех вузах первокурсники начинали учебный год на колхозных и совхозных полях.
Предложили выбрать старосту группы. После бурного обсуждения остановились на кандидатуре Григория Водовозова, поступившего в институт после службы в армии.
Первого сентября было воскресенье. В понедельник первокурсники с рюкзаками и спортивными сумками, а Водовозов еще и с зачехленной гитарой за спиной, собрались на площадке перед входом в институт, где их ждали несколько автобусов и преподаватели. После переклички и распределения по группам новоиспеченные студенты, весело обменивавшиеся шуточками, разместились в автобусах.
Автобус Петиной группы вобрал в себя двадцать три человека по списку и почти через три часа выпустил перед большим одноэтажным бревенчатым зданием, над входными дверями которого можно было с трудом прочитать надпись «Клуб совхоза “КРАСНЫЙ ПАХАРЬ”». Слово «красный» было полустертым, у слова «пахарь» не хватало букв «па». Название, присвоенное совхозу давным-давно, когда он был еще колхозом, звучало странно, но, похоже, никто не обращал на это внимания.
Три года назад клуб переехал в кирпичное здание центральной совхозной усадьбы, где для работников совхоза построили блочные однообразные, как казармы, пятиэтажки, и старое помещение клуба, оказавшееся далеко за околицей села, стало служить хозяйственным складом. Несколько его комнат были выделены для размещения прибывавших каждую осень из города помощников в уборке урожая.
Совхозный бригадир, встретивший автобус и представившийся Василием Ивановичем, отрывистыми фразами объявил, что здесь им предстоит жить и работать весь сентябрь:
– Жить будете в двух комнатах. Большая, что справа по коридору, предназначена для парней. Та, что поменьше и немного дальше слева, для девушек. Умывальники и туалеты тоже слева и справа в конце коридора. Питанием обеспечим. Голодными не останетесь. Столовую и кухню найдете сами по запаху. Готовить будут наши повара Анна и Клавдия. Помощника или помощницу для них выберите сами или дежурьте по очереди. Вас наверняка предупредили, но помните: никаких выпивок во время уборочных работ! Сегодня устраивайтесь и отдыхайте. Завтра к девяти утра все должны быть в поле.
Вслед за бригадиром шумная компания первокурсников по скрипучему, со следами былой краски полу коридора вошла в клуб. Комната для парней оказалась бывшим зрительным залом. Вдоль длинной стены на единой раме был сколочен сплошной настил из досок. На настиле с небольшими промежутками разложены матрацы, набитые соломой, покрытые сверху простынями и байковыми одеялами. Лежавшие в головах подушки были тоже соломенными. Посреди комнаты стоял дощатый стол со скамейками вдоль него. Противоположная стена на уровне человеческого роста и ниже была утыкана большими гвоздями, на которые, очевидно, нужно было вешать одежду, головные уборы, рюкзаки и сумки.
Девушек в группе было девять. Помещение для них выглядело так же, только без стола. Вместо скамеек стояли выставленные в ряд стулья из алюминиевых трубок, с сиденьями и спинками из выкрашенной в синий цвет фанеры.
Мешая друг другу, продолжая по ходу знакомиться, все бросились занимать спальные места, но были остановлены старостой, перекрывшим шум командирским голосом:
– Спальные места, чтобы не ссориться, будем занимать в алфавитном порядке. В таком же порядке буду назначать дежурных по кухне.
Петру, последнему в списке, досталось место в дальнем углу.
После обеда, довольно сытного, всем захотелось прогуляться по окрестностям. Староста предложил отказаться от ужина и отправиться в путь, прихватив домашние припасы.
– Пить во время уборочной нам запрещено, поэтому предлагаю все наличное спиртное взять с собой и «уничтожить» сегодня, – добавил он, закидывая гитару за спину.
Поварихи, обрадованные, что не нужно готовить ужин, сели на велосипеды и поехали домой, а группа в полном составе направилась к недалекой рощице рядом с дорогой, на краю картофельного поля. Нашли укромную полянку и разожгли костер. Гриша-староста взял в руки гитару, настроил ее и начал петь. К нему присоединились остальные и пели вначале нестройно и несмело, потом, по мере выпитого, голоса звучали все дружнее и громче. Костер стал угасать. Тогда, вспомнив пионерское детство, в горячий пепел зарыли выкопанную на поле картошку, потом, почерневшую, прутиками выкатывали из костра и, обжигаясь, пачкая пальцы и губы, с удовольствием и аппетитом ели.
Утром вновь появился Василий Иванович и распределил всех на работу. Девушек направили на уборку картошки, парней – на капусту. При уборке капусты нужно было идти за трактором и кочаны, накануне срезанные, забрасывать в прицеп. Через неделю, когда капустное поле, казавшееся необозримым, опустело, они перешли на еще более необозримое, от горизонта до горизонта, картофельное. Поначалу так уставали, что было не до вечерних посиделок и песен. И лишь спустя неделю, в воскресенье, разожгли костер на том же месте и поели печеной картошки. Натруженные пальцы Водовозова сначала не слушались, потом привычно забегали по струнам гитары, и зазвучали знакомые песни Визбора и Высоцкого. Начали с песни «Милая моя», которую пел староста. Возвратились затемно.
Петра назначили дежурным по кухне примерно за неделю до отъезда. После завтрака, когда все ушли в поле, он убрал посуду, протер столы в столовой, прошелся влажной тряпкой по полу и, войдя в кухню, впервые обратил внимание на поварих, которых прежде видел только через «амбразуру» раздаточного окошка. Старшая, Анна, полная, одетая во всегда чем-то обляпанный белый халат и белую косынку, женщина пенсионного возраста, велела называть ее тетей Нюрой. Младшая, Клава, шатенка с высокой грудью и тонкой талией, подчеркнутой туго перевязанным пояском белоснежного с утра халата, казалась лет на пять старше Петра. Ее белый поварской колпак был надвинут почти на брови, из-под которых смотрели две крупные вишни карих глаз.
К обеду, который поварихи начали готовить, нужно было принести картошку, свеклу, капусту и лук. В кладовую, где все это находилось, вместе с Петром пошла Клава, чтобы показать, где и что лежит. Пётр пересыпал картошку из мешка в большую кастрюлю, Клава, присев на корточки, набирала в другую, мелкую кастрюлю лук.
Неожиданно, когда ее халат, не застегнутый на нижнюю пуговицу и обычно прикрывавший колени, приподнялся, обнажив крепкие загорелые ноги до половины бедра, а грудь оказалась рядом с его руками, Пётр почувствовал, как щеки, ставшие горячими, залила краска, а ладони вспотели. Он взглянул ей в лицо и увидел намечавшуюся, но скрываемую улыбку на ее губах и задорные искорки в глубине глаз.