Альманах «Российский колокол». Спецвыпуск. 150 лет со дня рождения Надежды Тэффи — страница 26 из 54

Пётр старательно чистил картошку, лук, свеклу, мыл кастрюли, наполнял их водой, помогал ставить на плиту, но все делал механически. Мысли то отсутствовали вовсе, то возвращались к тем ощущениям, что нечаянно возникли в кладовой. Когда он, сидя на табуретке перед кастрюлями, почти заканчивал чистить ставшую ненавистной картошку, Клава села на скамеечку напротив и стала помогать.

– Петь, у тебя странная фамилия… Ты кто по национальности?

– Вообще-то русский. Какая разница, какой я национальности, и фамилия не такая уж странная. Просто на украинском языке так называют скворца.

– Ладно, не обижайся.

Она ловко работала ножом, искоса и насмешливо поглядывая на Петра, а того от этих взглядов бросало в жар. После обеда, заканчивая уборку, он услышал громкоголосую тетю Нюру:

– Я еду в бухгалтерию с накладными, заодно оформлю заказ на продукты. С ужином справишься и без меня.

– Теть Нюр, ты же всегда это делала с утра…

– Да не бойся ты, справишься! Ужин простой – на сегодня запланирована пшенная каша с тушенкой.

Стих шум голосов собиравшихся на работу однокурсников, и подошло время готовки ужина. Клава послала Петра за пшеном и сказала, что тушенку заберет сама. В кладовку она зашла, когда Пётр собрался выходить. Он стал снимать с полок банки с тушенкой и подавать на ее согнутые в локтях руки и был совсем рядом, когда его неожиданно качнуло. Банки посыпались, а Клава оказалась в его объятиях. Халат, лихорадочно расстегиваемый его руками, распахнулся, и они опустились на какие-то мешки, и он слышал снова и снова повторяемое шепотом:

– Скворушка ты мой, сладенький мой…

На следующее утро Пётр, подойдя к окну раздачи, пытался пообщаться с Клавой, но та, словно вчера ничего и не случилось, не обращала на него внимания, при разговоре отводя глаза в сторону. Однажды после ужина удалось ее остановить в коридоре.

– Клава, мне без тебя плохо. Давай встретимся… – не успел он договорить, как услышал печально сказанное:

– Петя, милый, ты уедешь, а мне здесь жить. Да еще и тетя Нюра. Она ведь моя родственница. Не обижайся и, пожалуйста, не подавай вида, что между нами что-то было.

Петра как ошпарило, он, разгоряченный, выскочил на улицу. Шел дождь, и он долго стоял под навесом крыльца, почти всю ночь не спал, но покорился обстоятельствам, оказавшимся выше их желаний.

Оставшиеся дни «колхозной» жизни прошли однообразно и почти ничем не запомнились. Тем более что Гриша вместе с гитарой, часто и без нее, после работы стал где-то пропадать, возвращался поздно вечером, а иногда и утром.

В город ехали на таком же автобусе. Всю дорогу пели, и казалось, что не устали от непривычной работы, а набрались сил как после хорошего курорта.


После поездки в совхоз Пётр почувствовал себя на несколько лет старше, наверное, это чувствовала и Екатерина Павловна, продолжая заботиться о нем, как о родственнике, не опекая, как раньше, но и не оставляя без внимания. Она стала чаще задерживаться на работе, иногда приходила и вовсе поздно. Это Петра сначала беспокоило, потом злило, а однажды, когда, не совладав с собой, снова ночью стал рвать ручку запертой двери, услышал из-за нее:

– Петя, ты уже взрослый. Постарайся меня понять. Я на двадцать лет тебя старше и имею право на собственную жизнь. Ты для меня близкий человек, но, пожалуйста, не мешай мне жить. Былого не вычеркнешь, я все помню, а ты не забудь, о чем обещал.

Пётр пошел в свою комнату, пытался уснуть, но память снова и снова возвращала его то к своему шестнадцатилетию, то к тому, что было между ним и Клавой.

Он быстро вошел в колею бурной студенческой жизни, все реже думал о Клаве, да и Екатерина Павловна стала отходить на второй план. Правда, она, имея высшее экономическое образование, иногда помогала ему в учебе, особенно если были трудности с математикой и, к его удивлению, по начертательной геометрии. И первую, и вторую сессии первого курса Пётр сдал успешно, на стипендию, и уже думал, чем будет заниматься в летние каникулы, когда пришла повестка из военкомата.

Глава третья

К тому времени в стране назрела очередная демографическая дыра. Армии не хватало призывников, и правительство решило призвать на срочную службу отучившихся год студентов, независимо от наличия военной кафедры. Правда, им было гарантировано восстановление на том же курсе института или университета после демобилизации. Из военкомата призывников привезли на сборный пункт, находившийся в одной из воинских частей Ленинградского военного округа. Пётр попал в команду, которую набирали для отправки в Читу. Прошел слух, что после Читы служба может продолжиться в Афганистане, но за несколько часов до посадки в самолет обнаружился перебор в численности команды. Петру и еще двоим призывникам велели выйти из строя, и его служба вместо Читы или Афганистана началась в войсках связи специального назначения (спецназ связи), да не в глубинке, а на окраине Ленинграда, почти в городе. Он радовался такой удаче, однако, прослужив несколько месяцев, понял, что лучше бы служить где-нибудь подальше. Дом-то близок, да недоступен, как локоть для укуса. Так и не побывал дома за все время службы. И все из-за самоволок, причем первая была не по его вине.

После курса молодого бойца и обучения работе со спецтехникой связи начались боевые, как их называли, дежурства на точках в нескольких километрах от их части. Вдвоем с напарником они прослушивали переговоры войск НАТО в зоне Балтийского моря и Скандинавии, записывали на магнитофон и передавали в часть, где их расшифровывали и обрабатывали офицеры штаба. Во время поиска заданной радиочастоты и длины волны среди общего фона скрипа и шороха помех иногда можно было услышать джаз, хард-рок или металл, «Голос Америки» или Би-би-си. Было запрещено отвлекаться на посторонние передачи, но запретный плод сладок, и Пётр на несколько минут отключал магнитофон и слушал любимую музыку или запретную передачу.

Однажды, месяца через полтора после принятия присяги, им привезли обед и сменщиков. После передачи дежурства и обеда Пётр и его напарник вышли из кунга (специальная крытая машина или прицеп) и не увидели штабной автобус, который должен был отвезти их в часть. Водителю забыли сказать, что нужно забрать смену, и он уехал на другую точку. Пётр и Сергей, так звали напарника, почти час ждали его, не дождались и решили возвращаться в часть пешком. И они пошли по лесной осенней дороге, собирая крупную чернику вдоль обочины, на ходу наслаждаясь ее вкусом и чувствуя себя почти на свободе.

Иногда мимо проезжали машины, но гражданские. Надеясь, что их догонит возвращающийся с другой точки автобус, не торопились, увлеклись разговором, вспоминая гражданскую жизнь, и не заметили, как с ними поравнялся и резко затормозил военный УАЗ-469. Полковник Агипов, командир их части, приоткрыл дверцу, спросил, кто они, откуда и куда следуют, предложил сесть в машину, объяснил, что такая «туристская» прогулка является самовольной отлучкой и они за нее будут наказаны. И Пётр получил свои первые пять суток гауптвахты.

Начался второй год службы. Лето было в разгаре. Петру так захотелось в город, что в одно из воскресений, когда, кроме дежурного по части, офицеров не было, он, свободный от боевого дежурства и нарядов, через пару раздвигающихся досок в заборе за складом ГСМ вышел на тихую поселковую улицу, дошел до железнодорожной платформы и притаился в тени кустов. В электричку вскочил перед самым отходом, когда двери стали закрываться. Нужно было проехать несколько остановок, выйти из вагона, смешавшись с толпой, быстро дойти до метро, а там уж как повезет. Однако не повезло. Гарнизонный патруль остановил его на выходе с платформы.

Итогом неудачного приключения стали десять суток гауптвахты, выйдя из которой, Пётр, в дополнение к случившемуся, узнал, что почти накануне «самохода» командир роты внес его в список лучших специалистов, отмеченных краткосрочным, на десять суток, отпуском на родину. А он, вместо того чтобы побывать дома, эти десять суток провел под арестом! И еще в приказе по части было объявлено, что рядовой Шпак П. И. за самовольную отлучку лишается права предоставления краткосрочного отпуска.

Наконец наступило долгожданное увольнение из армии. Пётр сообщил о дне демобилизации и приблизительном времени приезда, и дома его ждали празднично накрытый стол и Екатерина Павловна. Они выпили по рюмке за успешное окончание службы, налили по второй, когда послышался звук открываемой ключом входной двери, шорох снимаемой уличной обуви, шлепанье домашних тапочек, и в комнату вошел коренастый мужчина восточного типа.

– Адил, – представился он еще в дверях, сел за стол и с легким кавказским акцентом продолжил: – Поздравляю тебя, Пётр! Ты выполнил свой долг перед родиной и теперь стал настоящим мужчиной. Так выпьем за это!

Первым желанием Петра было вскочить и выплеснуть содержимое рюмки в его лицо, но, увидев умоляющие глаза Екатерины Павловны, он сдержался и выпил. И продолжал пить молча за все новые и новые тосты, как ему казалось, не хмелея. Он потерял счет выпитым рюмкам и времени, проклиная себя за это, но и не сопротивляясь, и неожиданно сквозь помутневшее сознание понял, что его ведут под руки в комнату, укладывают на диван, выключают свет и желают спокойной ночи.

Пётр проснулся одетым. Солнце ярким светом заливало комнату. В квартире он был один. Мучила жажда, в висках стучало, в голове гудело. Ему потребовались некоторые усилия, чтобы понять, где он и что произошло вчера, а когда понял, стало еще хуже.

Начались занятия, и первые два месяца учебы, пока родители Гриши Водовозова были на даче, Пётр жил у него. Возвращаться домой не хотелось, но никуда не деться – пришлось. Он приходил только ночевать, и за кухонным столом его всегда ждали Екатерина Павловна с остывшим ужином и нервно куривший Адил. Они не задавали вопросов, но томительное молчание не могло быть бесконечным, день ото дня напряжение нарастало, и однажды, подобно нарыву, прорвалось из самой глубины души Екатерины Павловны криком: