Фонари на Невском не включены, но было светло почти как днем. Белые ночи!
– Ты когда-нибудь видела, как разводятся наши мосты? – спросил Пётр.
– Видела, только давно, после школьного выпускного бала.
– Может, и сегодня посмотрим?
– Хорошо, только должна предупредить родителей. – И Наташа поспешила к ближайшему телефону-автомату.
Взявшись за руки, они по Невскому проспекту дошли до Адмиралтейства, повернули на Дворцовую набережную, постояли у гранитного парапета, наслаждаясь видом Стрелки Васильевского острова с Ростральными колоннами и панорамой Петропавловской крепости, возвратились на Адмиралтейскую набережную, спустились на плавучий причал и сели на скамеечку, с которой был виден весь мост.
В один час и двадцать пять минут два крыла центрального пролета Дворцового моста начали медленно подниматься, постепенно открывая вид на Петропавловскую крепость. Когда в раскрывшемся створе пролета стал виден крест Петропавловского собора с ангелом, осеняющим город своим крылом, караван судов, ожидавших разводки, двинулся вверх по течению навстречу начинавшему розоветь горизонту. Решили, что пора возвращаться домой, но метро было закрыто, наземный транспорт перестал работать. Они пошли пешком и, не сговариваясь, оказались возле дома, в котором жил Пётр.
Стараясь не шуметь, Наташа и Пётр вошли в квартиру, сняли обувь и на цыпочках подошли к его комнате. Начинающийся рассвет сделал белую ночь еще светлее. Наташа присела на краешек стула, вытянув натруженные ноги, а Пётр, беспокоясь, что старый скрипучий диван может разбудить квартирную хозяйку, достал из него постель и расстелил на полу. И они встали босыми ногами на постель, целуясь, дрожащими руками стали раздевать друг друга, разбрасывая одежду по комнате, опустились поверх одеяла, слились в единое целое и, полные молодой энергии, не могли насытиться обуревающими их чувствами. Когда Наташе хотелось кричать от наслаждения, она рукой прикрывала рот, и в комнате слышны были только тихие стоны. В краткие минуты расслабления Пётр целовал ее тело, и она отвечала тем же.
Он проснулся первым. Яркое солнце слепило, и Пётр поднялся, чтобы зашторить окна. Наташа пошевелилась под одеялом, повернулась на бок и свернулась калачиком. Старые настенные часы мелодичным звоном отметили очередной получасовой интервал времени. Стрелки циферблата указывали на приближение полудня. Пётр оделся, зашел в кухню. Увидев на столе приготовленный для него и накрытый кухонным полотенцем завтрак, понял, что Евгении Устиновны нет дома. Чтобы убедиться в этом, он подошел к двери в ее комнату, прислушался, не работает ли телевизор, и постучал. Ответа не было, и Пётр решил, что хозяйка квартиры пошла в магазин. Когда возвратился в свою комнату, Наташа одетая сидела на диване и, посматривая в карманное зеркальце, поправляла прическу. Пётр предложил позавтракать, но она посоветовала оставить завтрак нетронутым, чтобы хозяйка подумала, что его так и не было дома. И они вышли из квартиры.
А Евгения Устиновна то ли на самом деле ничего не слышала и ни о чем не догадывалась, то ли только делала вид. Но когда через пару недель Пётр сказал, что у него есть девушка, которую хотел бы привести домой, попросила не обижаться, но понять, что тогда появится еще одна хозяйка, а она не хочет жить как в коммунальной квартире, в какой и прожила большую часть своей жизни.
Наташа на летние каникулы уехала к родственникам в Краснодарский край. Там она должна была присматривать за младшими братом и сестрой, вывезенными родителями в конце мая. Пётр два месяца потратил на поиски хоть какой-нибудь работы. Ушло время, когда трудоустройством выпускников вузов занималось государство. Оказалось, что, даже имея высшее образование, но без опыта работы, ты никому не нужен. Наконец, когда заканчивались деньги и нечем стало платить за комнату в общежитии, удалось устроиться в Морской порт водителем электрокара.
В конце августа возвратилась Наташа. Они встретились, и им так хотелось сбежать ото всех и где-нибудь уединиться, что пошли на вокзал, сели в стоявшую у платформы электричку и вышли из нее, когда за окном увидели огромное, наполовину скошенное зеленое поле, густо пересыпанное синими звездочками васильков. И они пошли по нагретому августовским солнцем полю, убедившись, что далеко вокруг никого не видно, сели в тени небольшой копёнки на снятую Петром рубашку и не могли насмотреться друг на друга, и наговориться тоже не могли. Когда все новости были рассказаны, он прервал ее речь поцелуями, освободил от ставшей ненужной одежды, обнажив забронзовевшее под южным солнцем прекрасное тело, и во всем мире они были одни, и весь мир принадлежал только им.
Вечерняя прохлада дала понять, что пора возвращаться. Когда подъезжали к городу, Наташа сказала, что хочет познакомить его со своими родителями. Решили, что сделают это в ближайшие выходные, когда семья будет в сборе. Вилен Антонович и Домна Гавриловна приняли Петра почти ласково, расспрашивали о родителях, о планах и увлечениях. В их доме ему было уютно. Но когда женщины и младшие дети убрали со стола посуду и вышли на кухню, Вилен Антонович сказал, что будет с ним откровенен, что не против его встреч с Наташей, но для счастливого совместного будущего необходимо иметь собственное жилье, а их семье скоро самим станет тесно в трехкомнатной малогабаритной квартире. Когда женщины принесли сладкое к чаю, монолог хозяина дома был прерван.
Пётр понимал, что Наташин отец прав, но никаких перспектив для себя не видел, пока его неожиданно не пригласили к начальнику отдела кадров порта. У Петра беспокойным червячком шевельнулась мысль: не собираются ли его уволить? Но услышал совсем другое:
– Пётр Ильич, при оформлении водителем электрокара вы говорили, что хотели бы работать по специальности, и такая возможность появилась. На погрузке в порту стоит судно Института Арктики и Антарктики «Михаил Сомов», которому скоро предстоит отправиться в очередную экспедицию к берегам Антарктиды. Экипаж укомплектован, но один из рефмашинистов, обслуживающих холодильные установки судна, не прошел предрейсовую медицинскую комиссию и отчислен из команды. Руководство института обратилось к нам с просьбой подобрать подходящего специалиста для замены отчисленного, и мы остановились на вашей кандидатуре. Поход длительный, займет несколько месяцев, поэтому подумайте, посоветуйтесь с родственниками, но с ответом не затягивайте.
– Спасибо, я подумаю, – ответил Пётр, стараясь скрыть удивление и радость от такого заманчивого предложения.
Взволнованный, он не мог дождаться конца рабочего дня, чтобы поделиться радостной новостью с Наташей и ее родителями. Наташа сначала возражала, потом, похоже, согласилась.
– Петя, это ведь так надолго – несколько месяцев, да и в море всякое может случиться, таких примеров много.
– Только не будем о них вспоминать, ладно? – подключился ее отец.
– Я буду ждать тебя столько, сколько нужно, и очень-очень скучать, – добавила Наташа.
– Корабль надежный, не раз ходил этим маршрутом и всегда благополучно возвращался, так что беспокоиться не о чем, – попытался успокоить их Пётр.
К началу утренней смены он был в отделе кадров, сообщил о своем согласии и начал оформлять необходимые документы, включая паспорт моряка. Пока шло оформление, Пётр принял участие в подготовке к походу, помогая загружать продовольствие в обширные холодильные установки, заодно знакомясь с рефрижераторным оборудованием. По какой-то причине, возможно из-за несвоевременного финансирования, судно, которому предстояло обеспечить снабжение и смену зимовщиков антарктических станций Молодёжная и Русская, отправилось в рейс позже, чем планировалось.
Двадцать первого ноября причал с провожающими, с Наташей, машущей обеими руками, стал отдаляться. Корабль, вобравший в себя разнообразный груз для зимовщиков, палубный вертолет, команду из сорока человек, около сотни пассажиров – будущих зимовщиков и ученых-гидрологов, в сопровождении двух лоцманских буксиров вышел из акватории порта и направился к Морскому каналу. Когда Пётр перед заступлением на первую в жизни вахту вышел на палубу и за кормой на горизонте увидел постепенно уменьшавшийся силуэт Исаакиевского собора, восторг предвкушения чего-то пока неизвестного, но заманчиво-интересного переполнил его душу.
Дизель-электроход ледового класса, названный в честь знаменитого полярного исследователя Михаила Михайловича Сомова, величаво возвышался над водами Финского залива, оставлял за собой широкую пенную полосу от работающих мощных двигателей, и Пётр чувствовал себя частицей этого огромного механизма. Сначала их сопровождали крикливые и нагловатые стаи чаек, потом, когда вышли в открытое море, – одинокие морские странники альбатросы и стайки дельфинов. В океане они сами стали одинокими странниками, отправившимися в далекое неведомое. Пётр решил вести дневник, чтобы сохранить в памяти главные события первого плавания.
Сутки Петра состояли теперь не из минут и часов, а из вахт. К своему удивлению, он не страдал морской болезнью, которая мучила не только пассажиров, но и кое-кого из команды, с которой успел познакомиться. С радистом Володей Картавиным, вахты которого совпадали с его вахтами, они стали друзьями. Несмотря на фамилию, он был отличным радистом и вовсе не картавил.
К началу нового года, на который приходится «макушка» короткого антарктического лета, дизель-электроход, оставив за собой половину земного шара и благополучно преодолев ревущие сороковые широты, окруженный ледяным крошевом, плавучими льдами и выглядевшими огромными даже с расстояния нескольких миль айсбергами, подошел к ледяному щиту Антарктиды и вошел в море Космонавтов, чтобы с помощью вертолета обеспечить всем необходимым станцию Молодёжная и сменить зимовщиков.
Когда работа была закончена и «Михаил Сомов» направился на север, к берегам Новой Зеландии, для пополнения запасов топлива и продовольствия для зимовщиков, корабль плотно сел на камни. Как оказалось, капитан, вышедший на мостик нетрезвым, не слушая своих помощников, совершал немыслимые маневрирования среди ледяных полей, что и привело к такому результату. Сняться с камней удалось самостоятельно, но на это пришлось потратить много столь дефицитного для них времени.