В середине февраля в порту Веллингтона была завершена погрузка всего необходимого. Капитана, посадившего корабль на камни, сменил более опытный, срочно вызванный, прилетевший самолетом капитан Родченко, и «Михаил Сомов» направился к морю Росса, чтобы обеспечить снабжение и смену зимовщиков станции Русская.
Седьмого марта дизель-электроход подошел к береговому припаю на расстояние двадцати пяти миль от станции. Стремительно приближалась антарктическая зима и полярная ночь. Иностранные суда к этому времени завершили работы и отправились домой, но «Сомов» не мог уйти, не обеспечив всем необходимым полярную станцию. Началась выгрузка с помощью судового вертолета. В работах принимали участие все свободные от вахты.
Среди членов команды, участвовавших в предыдущих экспедициях, пошли разговоры, что выгрузка даже самой необходимой части снабжения и смена зимовщиков могут закончиться попаданием в ледовый плен. Двенадцатого марта начался и три дня бушевал ураган. Корабль, предназначенный для прохода во льдах до семидесяти сантиметров, заблокировало тяжелыми льдинами толщиной три-четыре метра. «Михаил Сомов» при температуре двадцать пять градусов ниже нуля накрепко вмерз в лед моря Росса, а расстояние от него до кромки ледового поля, где находилось вспомогательное судно экспедиции «Павел Корчагин», не ледового класса, было более восьмисот километров. Усилия мощных, семь тысяч двести лошадиных сил, двигателей не помогали. Носовая часть «Сомова» толщиной сорок четыре сантиметра не могла справиться с тихоокеанским ледовым массивом. Было принято решение об эвакуации больных, зимовщиков и части экипажа вертолетом на «Павла Корчагина», оставив только добровольцев. Среди оставшихся пятидесяти трех человек были и Пётр с Володей Картавиным.
Началась борьба за живучесть корабля. Постоянно приходилось обкалывать лед вокруг ходовых винтов, чтобы не вмерзли. Поочередно и неоднократно перебирали четыре главных двигателя, добиваясь их безотказной работы. Ждали помощи Большой земли, но она не приходила. Угнетало отсутствие информации и весточек из дома. В часы досуга бессчетное количество раз пересмотрели фильмы из фильмотеки, находившейся в ведении электромеханика Сергея Долиденка, включая «Чапаева» и «Кубанских казаков».
Чтобы отвлечься от мрачных мыслей в темноте полярной ночи, Пётр охотно брался за любую работу. Благодаря дружбе с судовым радистом он был в курсе событий, но иногда казалось, что лучше бы этого не знать. На неоднократные просьбы капитана Родченко о вызволении из ледового плена Москва сначала не отвечала, потом запретила выход в открытый эфир, приказав пользоваться только закрытой связью. И никто в мире не знал об их трагедии, даже близкие, которых как могли успокаивали находившиеся в Ленинграде руководители экспедиции.
Лишь в начале июня, в самый разгар антарктической зимы, когда иностранные радиостанции стали вещать, что во льдах Антарктики гибнет, не дождавшись помощи, и, возможно, уже погибло вместе с экипажем огромное, больше ста тридцати метров длиной, судно, предположительно принадлежащее Советскому Союзу, руководство Института Арктики и Антарктики сообщило, что по решению правительства во Владивостоке готовится к выходу ледокол «Владивосток», который будет направлен им на помощь.
На «Сомове» заканчивалось топливо, продукты, запасы пресной воды, и гибель казалась неизбежной, когда пришла радиограмма с сообщением, что «Владивосток» находится во льдах моря Росса, пробивается к ним и просит включить корабельный прожектор в качестве ориентира.
Двадцать третьего июля, когда ледокол находился в ста семидесяти километрах, сомовцы, услышав приближающийся звук вертолета, с сигнальными фаерами в руках собрались на верхней палубе, боясь, что тот в темноте полярной ночи пролетит мимо. Вертолетчики привезли письма, и это был первый радостный день их ледовой одиссеи. Каждый стремился уединиться, чтобы, читая письма, побыть как бы наедине с родными. Наташа писала, что любит и скучает, что они все здоровы, только никак не дождутся его возвращения. Пётр читал, перечитывал и снова читал ее письма, теперь уже не сомневаясь в близкой встрече.
Двадцать шестого июля сильный ветер создал трещины в ледовом поле, обеспечивая проход ледоколу, спешившему на свет прожектора вмороженного в лед судна. «Владивосток» обколол лед вокруг «Сомова» и взял его на буксир. Как только буксируемый электроход и ледокол вышли из ледовой ловушки, ледяное поле снова сомкнулось. Увидев это, Пётр с ужасом представил себе, что могло с ними случиться, если бы помощь опоздала даже на один день.
Раздвигая мощным корпусом ледокола огромные льдины и расширяя попадавшиеся в пути трещины ледяного массива, одиннадцатого августа под крики «Ура!» экипажей оба корабля вышли в чистую воду. После захода в Новую Зеландию, где суда заправились всем необходимым, «Сомов» и «Владивосток» одновременно вышли из акватории порта, прощаясь, отсалютовали друг другу громкими гудками и отправились каждый к своему порту приписки.
Пятнадцатого октября дизель-электроход «Михаил Сомов» после ста тридцати трех дней ледового плена возвратился в Ленинград. Прибывших встречали как героев. В порту был организован торжественный митинг, высокопарные слова которого воспринимались Петром лишь как досадная задержка предстоящей встречи с Наташей.
И они встретились, и им казалось, что уже никогда, ни на одну минуту не расстанутся, и на следующий день подали заявление во Дворец бракосочетания. Наташа за время разлуки доучилась в институте, получила красный диплом и работала в отделе труда и зарплаты одного из многочисленных предприятий Ленинграда, имевших вместо названия номер почтового ящик.
Дизель-электроход «Михаил Сомов» отправили в длительный ремонт.
Пётр, устав от вынужденного безделья и празднования с членами команды благополучного возвращения, решил заняться давно наболевшим решением квартирного вопроса, и ему удалось вступить в строительный кооператив только что сданного в эксплуатацию дома. Денег, заработанных в рейсе, хватило на первый взнос, необходимую мебель и свадьбу, которую совместили с новосельем. И молодая семья поселилась в новой двухкомнатной квартире.
Пётр так соскучился по Наташе и домашнему уюту, что ему не хотелось выходить из дома даже в ближайший магазин, но деньги заканчивались, и нужно было как-то трудоустраиваться. Он читал объявления о трудоустройстве в рекламных газетах, ежедневно заполнявших почтовый ящик, обзванивал работодателей, заходил в отделы кадров многих предприятий, но везде если и предлагали работу, то с такой низкой зарплатой, на которую Пётр, познавший хороший, пусть и рискованный заработок моряка, не мог согласиться.
Решив посоветоваться с товарищами по ледовой одиссее, позвонил Володе Картавину и услышал, что тот готовит документы для зачисления в экипаж Большого морозильного рыболовного траулера (БМРТ) Тралрыбфлота, через несколько дней выезжает в Мурманск, рад был бы и Петра видеть членом этой команды и может рекомендовать его на должность рефмеханика.
Бурный Наташин протест против такого решения закончился не менее бурными объятиями, и утром следующего дня она, пряча от мужа припухшие от слез невыспавшиеся глаза, просила Петра не торопиться и сначала хорошо подумать, понимая про себя, что уже ничего не изменить, придется согласиться. Вскоре из Мурманска пришел вызов, и ей снова пришлось собирать Петра в дорогу, готовя себя к длительному одиночеству. Она не могла предположить, что такие сборы станут ежегодными и будут продолжаться долгие двадцать лет.
В первый рыбопромысловый рейс Пётр вышел на БМРТ, построенном в Польше, на Гданьской судостроительной верфи. Крупный корабль длиной девяносто четыре метра с экипажем девяносто человек, предназначенный для добычи, хранения, переработки и транспортирования рыбы, прошел межрейсовое обслуживание и стоял наготове у причала.
Рано утром они покинули воды Баренцева моря, вошли в неспокойное Норвежское и на выходе в Атлантический океан, у Фарерских островов, попали в такой шторм, что их совсем не маленький корабль бросало как щепку. Вздымаясь на огромные водяные валы Атлантического океана, скатываясь с них и врезаясь во встречные волны, накрывавшие судно почти до клотика[10], пройдя еще через несколько штормов и штилей, они подошли к берегам Аргентины и вошли в акваторию Буэнос-Айреса, на многие годы ставшего их портом приписки.
Немного отдохнув и приведя в порядок рыболовное оборудование, траулер вышел в океан для выполнения основной задачи – ловли рыбы. Началась охота за рыбными косяками в нейтральных водах, разрешенных для рыболовства.
Прошло несколько дней, пока эхолокаторы, прощупывавшие по курсу судна океанскую толщу воды, не показали, что слева от них на большой глубине идет огромный косяк рыбы. Капитан вывел судно на стаю, палубная команда заняла определенные корабельным уставом места, заработали траловые лебедки, разматывая сотни метров троса-ваера с тралом. Корабль полным ходом, обеспечивая открытие трала, пошел по направлению движения косяка, стараясь охватить им всю стаю. Через несколько часов эхолокатор показал, что трал полон. Лебедки заработали в обратную сторону, вытягивая ваер. Вскоре на слипе[11], через который поднимают трал, он, долгожданный, и появился. Тяжеленный, наполненный жирной, крупной скумбрией и случайно попавшей «мусорной» рыбой, трал медленно вползал на палубу в сопровождении отчаянно галдевшей стаи чаек и альбатросов, врезавшихся в него, как пикирующие самолеты-истребители.
Неожиданно через слип вслед за тралом со скоростью курьерского поезда влетела огромная рыбина. Она пролетела над палубой, едва не проткнув борт, шлепнулась на баке[12]и забилась всем телом, бешено вращая голубыми глазами. Это была меч-рыба длиной больше двух с половиной метров и весом около ста пятидесяти килограммов. Ее вкуснейшего мяса, не пахнувшего рыбой, хватило, чтобы несколько дней кормить всю команду.