это стало излучать такие звуковые волны, что в далеких, сказочных для Зизи морях дельфины забились в предсмертной агонии…
Зизи никогда не любила собак. Ни собак, ни кошек. Она любила только львов. Но они спали.
А исчадье на пару со своими пожилыми, однако же подтянутыми (читатель, это не комплимент!), безразличными к людям и к дельфинам хозяевами свернуло на Набережную, оставив Зизи в покое, в относительном покое.
Сердечко Крошки билось. Тук-тук-тук, тук-тук-тук, тук-тук-тук.
В Кофейном переулке оказалось несколько тише, но… ноздри Зизи, как назло, стали разрывать крепкие запахи. Это был, конечно, коньяк, а еще кардамон, корица и прочие «к»… Зизи захотелось чихнуть: «А-а-а-а…» Она снова потянулась за платком, но внезапно одернула себя. «Пч-хи! Пч-хи!» Вот так, быстро и звонко. Этот звук наша Крошка успела спрятать в изящный кулачок, оставив тем самым свой платок все таким же накрахмаленным.
Боясь, что раз-другой может перерасти в аллергию, Зизи решила вернуться на Набережную. Другого пути у нее не было.
В кабаках, в переулках, в извивах,
В электрическом сне наяву…[19]
Нет, другого пути не было. И не надейся, малышка, встретить в этих подворотах «бесконечно красивых» – это не их адрес. А на Набережной?..
А на Набережной игристая компания вчерашних блестящих студентов (и завтрашних посредственных служащих) пыталась… взгромоздиться на одного из уснувших львов!
«Ах ты, белая ночь! И не стыдно тебе?! Да-да, тебе! Это ты ангажируешь. Это ты соблазняешь. И без тебя люди собьются с пути (уже сбились!), неужели не видишь?!» – сокрушалась наша Крошка. Как бы то ни было, свой ридикюль, переполненный горечью, гневом и старым дамским хламом, Зизи обрушила не на белую ночь, а на бедовые ученые головы. Сражалась она потешно, зато отважно и за правду! (Интересно, что лев так и не проснулся.)
Драться с Зизи никто не стал. Все просто смеялись…
«Безразличная молодежь. Безразличные старики. И такие все… подтянутые. Что за время наступает? Наступило? Как на пружинах, как на рессорах…» – такими были мысли Крошки Зизи, удалявшейся от людей. Чтобы успокоиться, ей все время приходилось теребить филигранное, в пару к часикам, колечко. И совершенно неудивительно, что оно в конце концов сорвалось и… упало в приоткрытый люк. В городе Зизи шесть тысяч люков. Но у нее нет шести тысяч филигранных колец! Есть одно золотое, три простых серебряных да дюжина медных, от которых пальцы зеленеют, как у болотной лягушки. А город Зизи действительно стоит на болоте…
Кольцо упало. Но Зизи не чертыхнулась – она не умела. (Что ж, давайте и мы не будем.)
Не упавшие в канализацию филигранные часики показывали полночь. Крошка Зизи зачем-то ускорила шаг, и робкие камыши старинных юбок заговорили наперебой. Шла бы она и шла, пусть и не зная куда, да ее внимание привлек силуэт. Зизи приняла решение остановиться и подойти поближе, не забыв при этом споткнуться о саму себя (что случалось довольно часто, пусть это и первое упоминание). Поднявшись и оправившись, наша Крошка вгляделась.
У парапета стоял он. Стоял и читал стихи. Вслух. Кому? Себе, белой ночи, львам. Его голос был похож на замшу с туфелек Зизи – мягкий и сухой, определенно приятный.
Нотки в голосе – как лимонная цедра – давали горьковатые, но свежие брызги. Рядом с водой его поэзы казались еще свежее. «Чьи стихи?» – совсем не больно кольнуло Зизи. Поближе, глупышка. Подойди поближе.
Подошла и узнала их. Конечно, узнала:
Безумная ночь опустилась
Над пепельно-нежной Невою,
И крылья торжественных ростров,
И легкие мачты – как тени,
Как сны, отраженные в снах[20].
Ах, Лозинский… Забытый Лозинский…
И Зизи окончила стихотворение дрожаще-уверенным голоском:
И все, что прошло, только снилось,
Мы снова как дети с тобою,
Мы – светлый затерянный остров
В спокойных морях сновидений,
Мы – остров на светлых волнах[21].
Он стоял спиной к Зизи, полностью поглощенный своей меланхолией. Но нотки ее голоса и старинных духов заставили прийти в себя. Он обернулся.
О, он был первым, кто не рассмеялся при виде нашей Крошки, даже не улыбнулся… Что вы! Он был рад видеть ее, видеть здесь и сейчас. И да – еще один меланхолик! По одежде ясно: в меру темная, в меру мятая, в меру гр… чистая. Рубашка – навыпуск, один ботинок расшнурован (а быть может, не зашнурован вовсе?). И как он дошел сюда на одном ботинке без приключений? А никак. С приключениями. Но это уже совсем другая история.
В глаза бросалось, что он тоже очень давно живет в этом городе. И знаете, он сегодня хотел взять с собой ведерко черной краски. Почему-то не взял. Тогда где же он так вымазался?..
Зизи протянула свой накрахмаленный платочек и смело произнесла:
– Меня зовут Зизи, а вас?
Анатолий Пичугин (Анатольев)
Родился 22 октября 1943 года. Город Уссурийск. Доктор технических наук, профессор, главный научный сотрудник Новосибирского государственного аграрного университета. В НГАУ работает с 1978 года в должности заведующего кафедрой, проректора, декана факультета.
Заслуженный работник высшей школы РФ, член Союза журналистов РФ, член Интернационального Союза писателей.
Писательской деятельностью занимается более тридцати лет. Написал и издал более двадцати сборников стихов и поэм, пять сборников рассказов, повести и роман.
Официальный псевдоним – Анатольев А. П.
Разговор с лешим
Мне сон приснился вещий иль не вещий —
Не знаю сам, но странный – это точно…
Как будто я веду беседу с Лешим,
А он итожит жизнь мою дотошно!
Рассказывает, сколько намудрил я
И сколько колесил я по дорогам,
Когда и как девчонок соблазнил я
И как прожил всю жизнь почти без Бога…
Я возразил ему: «Вот ты, лукавый,
Мне очертил мои лишь прегрешенья.
А почему не рассказал о славе —
Пусть небольшой, но были же свершенья!
Ведь был я добр почти ко всем на свете,
Старался сделать больше, чем по силам!
И не стремился ехать на карете,
А больше шел пешком, мотая мили!
Еще, конечно же, любил я женщин!
И до сих пор люблю и обожаю!
Ведь человек красою переменчив,
А женщина мужчину украшает…
Еще люблю я творческое диво,
Когда из букв рождаю сам стихи я
И, подбирая слов набор игриво,
Я – повелитель буквенной стихии!
Другое есть еще во мне начало —
Не прекращу я творческих процессов:
Составам новым и материалам
Я предлагаю новый путь к прогрессу!
И чтоб внедрялись новые рецепты,
И расширялись спектры и услуги,
И чтоб не тормозили жизни цепи,
И чтобы меньше тратились потуги…»
Лукавого не вдохновило это:
«Что ты молотишь? Ты – ровня поэтам?
Да чтобы называть себя поэтом,
Ты должен мир познать тысячелетий!
И с опытом веков давно минувших
Идущим бурным дням давать анализ,
Прогнозы сочинять о том, что лучший
Настанет день планеты! Был бы разум!
Тогда вот, коли станешь ты трибуном,
Придут к тебе венец и, может, слава;
И будешь ты, быть может, не забуден,
А отойдя от дел, чуток прославлен!..»
«Ты зря наехал на меня, плешивый!
Не чту себя поэтом никогда я…
Вот коли рифмы подойдут смешливы,
Стараюсь зафиксировать, играя…
А людям нравится читать стихами —
Ведь мысли концентрируются там же!
Так прозою не выскажешь словами,
Хоть прозу выдаст и чудак вам даже!»
«Ну, выпиваешь также ты частенько,
Порой не знаешь даже чувства меры!
Вот пригубил бы ты совсем маленько
И сел писать рассказы в духе веры!»
«Да, выпивать приходится, конечно,
Но и не в стельку ж я бываю пьяный!
Что же поделать, коль друзья сердечны
Да и компаний много самых рьяных?..»
«Еще врачей совсем не почитаешь:
Коль заболел и бьют тебя ознобы,
На водку ты скорее налегаешь…
Нет чтоб врачам создать свои приходы!»
«Что ж, руку положив на сердце,
Скажу, что по рецепту пью я водку:
На сотню граммов лишь пол-ложки перца —
И вся простуда мигом вон из глотки!..»
«Да и дела ты часто не доводишь
До полного порою окончанья,
А тянешь все, как бы узор выводишь.
Скруглил бы, как колечко для венчанья!..»
«Ну, здесь совсем-совсем другое дело!
Ведь, понимаешь, с творческим процессом
Нельзя быть очень быстрым или смелым…
Так можно оказаться и в регрессе!
А коль настрой внутри идет хороший
Да и когда идеей озаренный,
То ты творишь, и не страшны пороши,
Да и мороз не страшен, хоть ядреный!..»
«А обещаний множество различных
Всем раздаешь порою безотчетно —
Не понимаешь сам, что неприлично
Не выполнять и не вести учета:
Со сборником не уложился в сроки,
Статьи для ВАКа ты не написал же,
Заявки на патенты, словно кроки, —
Ты не составил, хоть о них мечтал же…»
«Ты прав, пожалуй, много обещаний
Раздал я средь мирских своих деяний.
Коль виноват, приму я порицанье…
Все надо срочно сделать без вздыханий».
«Ты все-то мне так точно объясняешь,
Но одного никак не разумею:
Чего же ты, кого хоть обожаешь,
В дому своем приблизить не посмеешь?»