Смотрела, как Сандро что-то долго говорил Сергею на прощанье, стоя на перроне. Целовал его трижды.
Наконец, поезд тронулся. Без остановки – через Бельгию, в Берлин.
У Сергея под стук колес все звучал в ушах этот последний разговор с Сандро. Тот сказал:
– Не думай о себе, что ты такой избранный. Ну да, поэт ты неплохой в целом… Люди тебя слушают. Только ведь там не посмотрят на это… А точнее, как раз это и погубить может. Обратного пути тебе сюда уже не будет… Впрочем… ты сам выбрал. Верно? Это твой крест, твоя судьбина. Вот и подымай…
С тихим шевелящимся ужасом думал, что Сандро может оказаться прав. Он много видел, он другой теперь… с него спросят. Все – от простого люда, с жадностью слушающего его стихи, до тех, кто даже стул не предлагает присесть… Человек в черной перчатке, Лейба Троцкий – тоже спросит. Они равны. Он в политике, Сергей – в поэзии. Два царя в разных царствах. Настолько несходные, как черное и белое, как тьма и свет. Один – воплощение гения террора, мирового господства и смерти, а другой – синей ласковости древней Руси. Той Руси, что живет в нашем Слове. Ведь не смог он в Париже остаться! Да, сам выбрал. Добровольно. Даже страшный путь, если он истинный, можно принять только добровольно. Взвалить его на свои плечи. И взойти на гору. Иначе он не имеет смысла…
В Берлине была ночь в отеле. И снова поезд. Кёнигсберг, Рига. На каком-то полустанке уже в России, где стоянка была всего пять минут, Сергей выскочил на перрон. Обнял стоявшую невдалеке березку, упал ей в ноги и поцеловал пыль дорожную. Плакал и думал: «Я как баба. Как глупая рязанская баба». Смеялся и плакал. Исида смотрела на него в окно и тоже плакала. Думала: «Ребенок…»
Иногда ему казалось, что он еще очень юн. Смотрел в зеркало и понимал: да. Но стоило ему выпить немного пива, мрачные мысли одолевали его и в преломлении кривых ресторанных зеркал он видел уже совсем другого себя. Гораздо старше и солиднее. Но хуже всего – мучительность за глазами, за самой синью. Если он пил еще, глаза чернели, лишь узкая голубая радужка напоминала, что это он. Потому что он не узнавал себя… Сумасшедшая злость и муть поднималась со дна души. И тогда он уже не знал, зачем он идет своим заветным путем, путем воплощения духа через Слово. Зачем он отдал стихам самую сокровенную часть себя. Отдал все, что любил. Теперь у него ничего нет. Он сделал их живыми. Чтобы жили вечно. Как в том сне, в котором Исида сказала ему: «Боги бессмертны, мальчик». Но сам лишился силы. Он просто человек… Новая порция алкоголя делала его отражение зыбким и карикатурным. Будто являлся другой, тот, кто когда-то был его тенью… Он его оторвал от тела у межи… Очень давно. В глазах его было презренье и фальшь. Ужасный, гнусавый голос насмешничал и скандалил. Обвинял поэта во лжи и масках, в интригах и блуде, в лести и двоедушии. Этот другой был сумрачен и чёрен. В проблеске сознания Сергей понимал: пришел Черный Человек. Губы его мучительно пытались крикнуть: «Чоо-орный». Он цепенел, не мог двинуть ни рукой, ни ногой от ужаса. Льдинка ползла по спине. В такие мгновения ему казалось, что его душит этот Черный, мучит одним своим мерзким видом, он готов убить его, убить!!! Но как?! Все невыносимо гадко вокруг и постыло, потому что Черный отравляет своим присутствием сам свет белый, люди – тени, нет никого рядом. Ничто не радует… Хочется закрыть глаза и выть…
Все как есть рассказал в этой поэме. Он написал ее еще в Америке. Только не хотел отдавать миру, отрывать от себя. Потому что это было его последнее Слово, последняя песня, последняя зацепка. Первый вариант был длинен. С описанием городов Америки. И необычайно реалистичен в изображении Черного Человека. Настолько, что по расширенным от ужаса глазам слушателей он понимал: они видят то же, что видел он… Еще в первом варианте было много от Гоголя с его «Вием». Но потом решил поэму сократить. Незачем людей пугать. У него другая цель. Ему надо избавиться от этого Чорного!!! Всем рассказать о его обвинениях. Пусть люди сами решат, кто победил: деревенский мальчик, желтоволосый, с голубыми, как небо, глазами, или сонм тяжких грехов, спеленавших его душу. Пусть каждый в себя заглянет: вдруг увидит Черного Человека?! Или так взимается плата за гений? Скорее всего… Прав был Клюев. Вот тебе и приторно-сладкий, паточный Миколай. Поле битвы – душа его… «На шее ночи» голове «маячить больше невмочь». Такая страшная, стылая картина: деревья ровные, как по нитке, выстроились в зимнем ночном саду. Чей это слышится копытливый стук? Не за ним ли это, не за ним ли?! Все усыпано белым. Жутко и одиноко.
Пытался вспомнить облик Черного Человека, что чудился ему в зеркале… Чтобы себе помочь, надел крылатку и цилиндр, взял трость, стал всматриваться в зазеркалье, стараясь ухватить те мерзкие улыбки и тошный взгляд, которые помнил. Вдруг дверь распахнулась, вбежал радостный Вася Наседкин. И замер, увидев нечеловеческое выражение на лице Сергея. Даже отпрянул. Сергей сразу понял, что подумал друг… Сказал: «Это просто игра, понимаешь? Игра!» Наседкин с усилием кивнул. «Мне Катя сказала «да». Сергей рассмеялся: «Вот это хорошая новость! Рад за вас!»
Однажды не спал всю ночь. Подушка была жесткой, мутные старые зеркала пугали бездонной глубью. Кто знает, кто в них отражался? Хотя квартиру эту в Померанцевом Ольга Дитерихс купила недавно, в шестнадцатом году. Растратила большие деньги от продажи имения. Ох уж эти дворяне… А он разве другой? С Исидой научился швыряться деньгами. Не умеет их держать и копить. Кто ни попросит – каждому готов помочь. Сейчас в зеркале отражается портрет великого старца. В зеркале он иной, не такой, как написан Репиным. Чудится, что ухмыляется в усы. А глаза осуждающие. Он все знает наперед.
Сами собой стали приходить строчки. Такого с ним раньше не было. Ничего не было в этих стихах, кроме его остывшей души. Без надежды, без света.
«Проходил я мимо, сердцу все равно —
Просто захотелось заглянуть в окно».
Потому что все прошло. Он сам – просто прохожий, «сочинитель бедный».
Лежал с закрытыми глазами, строчки вертелись и вертелись в голове. Уже готовые стихи, только короткие. Подобные частому дыханию умирающего… Обрывки мыслей и чувств.
«Снежная равнина, белая луна,
Саваном покрыта наша сторона.
И березы в белом плачут по лесам.
Кто погиб здесь? Умер? Уж не я ли сам?»
Когда читал их, Соня замерла. Жуткие слова горели перед глазами. Поэт прощался ими с самим собой.
«Ставил я на пиковую даму,
А сыграл бубнового туза».
Что за пиковая дама, кто она? Исида! Потому что
«Я искал в этой женщине счастья,
А нечаянно гибель нашел».
Фатальная женщина, у которой рок последовательно отнимал все, что любило ее сердце…
Бубновый туз – это и расстрельная мета на спине, и страшная карта дьявола из стихов какого-то немца…
Отдаленно Соня припоминала что-то из прочитанного когда-то давно… Все-таки вспомнила. Это была сказка Гебеля в переводе Жуковского о продавшем душу дьяволу несчастном картежнике.
Сергей продолжал работать над собранием сочинений.
Он не хотел идти к нему – прощаться. Виделись недавно в клинике. Но знакомый силуэт с длинными вытянутыми ногами сидел на скамейке Тверского бульвара, напротив Камерного театра. Снег уже сильно запорошил его плечи и шапку, сверкал мелкими растаявшими капельками. Все фонари отражались в них. Сел рядом. Толик не удивился, просто улыбнулся. «Мартышона поджидаешь?» Кивнул. Прозвище было меткое: внешность Анны Никритиной была своеобразной, а мелкие блестящие глаза, четкий рисунок изогнутых, приподнятых ноздрей и линия губ и впрямь напоминали обезьянью гримаску. Сергею вдруг подумалось, что вот друг, когда-то любимый, сидит рядом, а между ними уже пропасть… Ее не перепрыгнуть отчаянным рывком, не переползти годами. Сейчас он бесконечно стар… Всего пять лет назад рядом с этим красивым московским денди он был юн, полон вселенских планов и надежд на покорение мира. Ах, как они завоевывали дуру-публику! Все средства хороши. «Ты счастлив?» – вдруг вырвалось. Толик кивнул. «А теща твоя так и не дала мне посвятить твоего Кирилку в поэты – с шампанским и стихами. Толик криво улыбнулся. «Сережа, о тебе говорят очень плохо. Зря ты в Россию вернулся». «Не зря, Толя». «А твоя Исида не выдержала, сбежала. Ведь это она вела тебя в танце… Ты был ее игрушкой, тряпкой в ее руках…». «Толя, я умираю». «Не глупи, Вятка. Ты всегда был мнительным до жути». «Я сейчас прощаюсь». «Со мной?» «Нет, с Сашей», – кивнул на памятник Пушкину. «Кто знает, свидимся ли… Родной он мне». Друг прыснул. «Он бронзовый вообще-то». «Знаешь, Толёнок, я ж тебя – как свечу рукой от ветра… Ну, и ты, милый, прощай…» Поцеловал. Мягкие, холодные губы. «Вяточка, ты – меня как свечу, говоришь… а я…» Смолчал. Что-то вертелось у него на языке, но он его прикусил. Пушкин задумчиво, грустно их слушал. Сергей заглянул другу в глаза. Близко. В самую карюю глубь заглянул. «Толя… Меня не будет. Неважно как. Я знаю. Не пиши обо мне плохо…»
Постельное белье, серое, было чуть влажным и пахло легкой утюжной гарью. Прилег, не раздеваясь. В странном этом вагоне не было слышно хлопанья дверей, тишина была ватной. Даже непонятно: есть тут кто живой? Или он движется в этом вагоне отдельно от всего поезда? Просто несется по воздуху. В мгновение его охватила паника: в самом деле, что такое? Выглянул в коридор: никого. Ресторан не работает ночью. Сердце билось где-то в горле. Зажег толстую свечу в высоком стеклянном подсвечнике. Руки сильно дрожали. Обжег пальцы. Закурил. В зыбком, колеблющемся свете различил в окне какие-то неясные очертания. Дым от сигареты делал все еще менее реальным, а оттого – пугающим. Прижался к стенке вагона, спрятался. Била крупная дрожь. Старался успокоить себя, что это нервы. Здесь даже зеркал нет. Откуда взяться Чер