м. Почти всегда, улучив момент, она спрашивала солдат, не встречали ли они лейтенанта Воеводова. И в этой детской наивности имелось здравое зерно: их фамилия считалась довольно редкой, обычно встречался другой вариант – Воеводин, да и тот тоже был не очень распространён. Нина это знала, поэтому упорно продолжала поиски людей, которые могли знать отца. Но всякий раз, когда она задавала военным этот, в общем-то, не странный по тем временам вопрос, её ждало разочарование: никто лейтенанта с такой фамилией не встречал. Лишь однажды какой-то командир со «шпалами» в петлицах стал припоминать своего сослуживца, но тот оказался как раз Воеводиным. Однако упорства девочке было не занимать, и она не пропускала ни одного поезда. Даже когда не было пышек, всё равно бегала на станцию и подходила со своим вопросом к военным, желательно командирам.
Вот и в тот день на её очередной призыв: «Пышки, пышки, горячие пышки!» – откликнулось немало солдат из остановившегося на третьем пути эшелона. Последними подошли четверо бойцов. Потные, в застиранных гимнастёрках, с коричневыми от загара лицами и руками, они стали интересоваться, почём товар. Первым заговорил самый молодой, с двумя парами треугольничков в петлицах. Нина знала, что это сержант, ещё не командир, как её папа, но и не рядовой красноармеец.
– За сколько отдаёшь свои пышки?
На яблоки даже не взглянули, те продавались у всех.
– По десять рублей.
– Ай, не дорого ли берёшь?
– Так мука, дяденьки, дорогая. – Нина научилась отвечать на такие вопросы.
– Да не торгуйся, бери, – вступил в разговор другой солдат.
– Ну, раз дорогая, держи, мы тут с мужиками скинулись, как раз на десять хватит.
Нина положила в газетный кулёк нужное количество, сунула деньги в карманчик на поясе, специально сшитый мамой, и уже приготовилась задавать свой неизменный вопрос, как вдруг ощутила на себе чей-то взгляд. Она повернулась в сторону состава. Из ближайшего вагона на неё пристально смотрел какой-то боец. Но разглядывать дядьку было некогда: её покупатели, взяв пышки, уже собирались уходить.
– Дяденьки, а вы не встречали нигде лейтенанта Воеводова?
Те переглянулись, пожали плечами.
– А он тебе кем приходится? Папкой? – И, услышав положительный ответ девочки, один из красноармейцев добавил: – Не видали, дочка. Ничего, жди, вернётся твой папка!
Солдаты повернулись и двинулись в сторону своего вагона. Рассматривавший Нину боец выпрыгнул из поезда и пошёл через пути в её сторону.
Между тем паровоз выпустил облако пара из-под своего железного чрева, и все сразу заторопились на свои места.
– По вагонам! – раздалась команда, её тотчас продублировал добрый десяток голосов.
Боец подбежал к Нине и, переведя дух, выпалил:
– Девочка, тебя Ниной зовут?
Нина опешила: какой-то дядька назвал её по имени. Она его не знала, не помнила такого лица: перед ней стоял обритый наголо мужчина лет тридцати пяти, может больше. Нина стушевалась и не отвечала.
– Скажи, тебя Ниной зовут?
– А вам, товарищ боец, что, отдельное приглашение нужно? – раздался рядом суровый голос какого-то начальника. – Быстро в вагон!
Незнакомец развернулся и, повернув голову, почти на бегу ещё раз крикнул:
– Ты Нина?
– Нина, – почти прошептала ошеломлённая девочка. – Нина! – громче сказала она. – Нина! – закричала она во весь голос, но он потонул в протяжном паровозном гудке.
– Нина, передай маме…
Что нужно было передать, она уже не расслышала.
– Нина я! – крикнула она опять и, забыв о пышках, рванулась к вагону, в который уже запрыгивал солдат, ухватившись за протянутые из сдвинутой двери руки. – А вы папу знаете?
– Куда? – кто-то схватил её за плечи. – Не положено, давай-ка домой!
Это пожилой железнодорожник перегородил ей дорогу, не пуская к тронувшемуся поезду.
А солдат, стоя в открытой вагонной двери, ещё что-то кричал ей, но среди общего шума вагонов, стука колёс и голосов людей его не было слышно. Нина только долго махала ему рукой, вырвавшись из тяжёлых объятий станционного служащего, и, когда поезд слился вдали в маленький прямоугольник последнего вагона, пошла домой.
Встретив у колодца маму, рассказала ей об этом странном случае на станции. Мама не придала большого значения рассказу дочери, сказала: «Наверное, совпадение». Мол, похожа ты на кого-то, дети все друг на друга похожи.
Конечно, это могло быть совпадением. Нина долго перебирала в голове всех подходивших по возрасту взрослых дядек, которых она встречала и до войны, и во время войны. Но никого не напоминал ей этот бритый мужчина. Так и осталась загадкой та случайная встреча на станции со странным названием Оборона.
Лишь после Победы, когда мама, по просьбе бабушки, стала посылать запросы, чтобы выяснить судьбу не вернувшегося с войны брата, Нине пришло в голову возможное объяснение загадки. В одном из ответных писем значилось, что рядовой Побылой Александр Игнатьевич пал смертью храбрых в боях под Сталинградом в сентябре 1942 года. Александр – Лёсик, как его звали в семье, – так любивший возиться с ней в тот короткий приезд к родственникам, погиб вскоре после памятной встречи на станции, где останавливались эшелоны с тысячами, десятками тысяч сгинувших в горниле страшной Сталинградской битвы. А она его не смогла узнать из-за сбритых усов и наголо остриженной головы! Так, во всяком случае, Нина Павловна считала всю свою жизнь.
Мешочек соли
История из жизни моего отца, Владимира Марковича Карасёва
После зачистки немцами партизанского края их зимние скитания закончились в оставленной людьми деревне. Дома стояли, как жилые: окна – со стёклами, двери – на своих местах. Рядом выделялись своей более-менее регулярной формой изгороди на фоне грязных пятен остатков почерневшего мартовского снега. Лишь полы из толстых, сантиметров в пять-шесть, досок были разобраны для каких-то нужд. Но никакой жизни в деревне не было. Люди, забрав с собой последний остававшийся скот, покинули её в одночасье два-три месяца назад, когда части вермахта вытеснили из этих ставших прифронтовыми районов партизан и поддерживавшее их население. Даже кошки и собаки оставили обезлюдевшие улицы и постройки. В одном дворе, где хозяева, видимо, в спешке забыли спустить с цепи своего пса, перед собачьей будкой непонятной серо-коричневой массой лежали останки крупного тела, расклёванного воронами. Ещё не став кормом для падальщиков, бедняга, должно быть, подох от голода. На снегу рядом с лохмотьями шерсти отчётливо виднелись тёмно-бурые следы крови. Цепь по-прежнему никуда не отпускала умершее животное, и было в этом что-то зловещее и пугающее.
Всю зиму они провели в партизанском лагере, где оказались, чтобы избежать отправки в Германию. В один хмурый осенний день их – десятилетнего Володю, его маму и совершеннолетнюю сестру Липу – вместе с другими людьми привели на ближайшую станцию в двенадцати километрах от города. Там разделили на группы для посадки в поезд и, когда пришёл паровоз, пыхтя чёрным дымом и таща за собой состав из вагонов для скота, всё уже было готово для погрузки. Семья Володи оказалась сразу за тендером с углём, и, когда локомотив выпустил из-под колёс облако пара, на несколько мгновений их окутал искусственный туман, мама, как будто только этого и ждавшая, схватила детей за руки, и они припустили в ближайшие заросли, до которых-то было всего метров двадцать. За пристанционной территорией третий год почти не ухаживали, и кусты выросли прямо около путей. За кустарником начинался бескрайний сосновый лес, там уже никто не смог бы их быстро найти. Но, кажется, по-настоящему и не собирались искать, лишь пара выстрелов раздалась вдогонку, однако толстые стволы деревьев уже прикрывали беглецов, как каменная стена. Исчезновение нескольких человек не испортило немцам общей статистики отправки сотен кандидатов на «сытую жизнь в рейхе». Только вот обратная дорога в город им была заказана. Там знали, что они уходили не на воскресную прогулку.
Оставалось лишь идти прятаться в лес, под защиту партизан. Но и те тоже никого не ждали с распростёртыми объятиями: всех не прокормишь, а таких, как они, хватало. Около партизанского лагеря быстро вырос лагерь беженцев. Вырыли землянки, начали обустраиваться как могли. Пока стояли тёплые дни, собирали выросшие в том году в изобилии грибы и ягоды, ловили рыбу. Только вкус хлеба забывался, он им вовсе не доставался. Потом стало тяжелее: пришли холода, над беженцами нависла угроза голода. И если бы только это… Володю свалил тиф. Ни лекарств, ни врачей не было, но всё же молодой организм победил болезнь.
Сами партизаны жили получше, от недоедания не страдали. Бывало, что освобождение сёл и деревень от ушедших оттуда заблаговременно немцев и их пособников больше походило на освобождение населения от остатков домашнего скота под зорким глазом командира отряда, въезжавшего в селение, полулёжа на телеге. Володя, постоянно испытывавший острое чувство голода, навсегда запомнил дородного народного мстителя, который как-то раз после «скромного» партизанского ужина, изобиловавшего мясной пищей, с чувством большого удовлетворения сообщил своему товарищу, похлопывая себя по выпиравшему над ремнём животу: «А я сегодня двадцать канклет съел!» Подобное пиршество, конечно, случалось далеко не каждый день, и беженцам тоже, хоть немного, но перепадало. Мама и старшая сестра вместе с другими женщинами помогали партизанам по хозяйству, готовили, стирали, поэтому семья с горем пополам кормилась, с голодухи не пухли. Правда, и такой относительно терпимой жизни вскоре пришёл конец.
Немцы, отошедшие с Украины на линию реки Припять, решили, что пора положить конец этой партизанской вольнице и очистить свой тыл от непотребных элементов. За несколько недель все очаги сопротивления были ликвидированы, а партизаны ушли от греха подальше на север и запад. Большую часть прижившегося у них «балласта» предоставили самой себе. Севернее Минска такая же операция немцев привела к ожесточённым боям с регулярными войсками Третьего рейха. Там партизаны решили дать отпор оккупантам, но, как и в других местах, сопротивление бойцов минских и полоцких бригад было сломлено, группа армий «Центр» зачистила свой непосредственный тыл. А вот южнее, где зимовали Володя с мамой и сестрой, всё произошло гораздо менее болезненно, тяжёлых боёв не было. Только вот главными жертвами операции вермахта оказались не те, против кого она была направлена, а прятавшиеся в отрядах люди. Им пришлось искать себе другое убежище. Вот и пошли беженцы скитаться по зимним лесам, голодать, мёрзнуть, спать где попало: то в брошенных избах, то в каких-то шалашах среди поля, а то и на морозе, под открытым небом, на лапнике вокруг костра.