Победитель фестиваля молодой поэзии «Филатов-Фест» (2019). Лауреат премии «Начало» Союза писателей Москвы (2019). Лауреат Волошинского конкурса в номинации журнала о поэзии Prosodia (2021). Дипломант премии «Болдинская осень» (2021).
Автор книг «Самокрутки» (проза, контркультура, 2014), «Симптомы быта» (поэзия, 2019), «Плакать в самолете неприлично» (поэзия, 2022), «Посмотри, Одиссей» (поэзия, 2022). Член СП Москвы и ИСП.
«Пожалуйста, соберись…»
Пожалуйста, соберись.
Сосредоточься. Закрой глаза
Или, наоборот, открой.
Примени все известные техники,
Стань Гаутамой, позже
Можешь назваться Буддой.
Впрочем, о Господи, что я несу, просто
Читай меня как можно внимательней.
Сейчас я расскажу, что будет дальше,
Когда мы встретимся в следующий раз.
Отсчет начинается с первого платья.
Мы вместе нарезаем простой салат,
Фаршируем яйца, делаем заливное.
Новый год – первое, что мы не встретили.
Пока бьют куранты, успею переодеться.
Ты, пожалуйста, тоже смени футболку.
День святого Валентина – пошлятина,
Но доктор сказал закрывать гештальты.
Достань заготовленное серебряное сердечко,
Надень мне на шею, сомкни замочком,
Целуй мне руки. Да, так хорошо.
Теперь надевай фуражку.
Помнишь? – Праздник берет за горло
И шепчет: «Празднуй».
Не возражай, ты защитник
И должен принять мой дар.
После этого немедленно одевайся,
Иди за тюльпанами, заодно докупи спиртного.
У нас остается… Нет, не волнуйся,
Ты не опоздаешь на рейс:
Работает таймер.
На каждый праздник
Пятнадцать минут.
Ну вот, пока ты ходил в магазин,
Закончился март, а я окончательно постарела.
Спасибо за песню ко дню рождения,
Это был удивительно быстрый год.
В мае мы отпразднуем выпускные
Наших необщих детей. Всех сразу.
Поэтому не забудь захватить костюм.
Он еще пригодится на свадьбах,
Крестинах и похоронах.
Летом будет куча дней рождения,
Осенью – поступление в сад и вуз.
Сколько осталось времени?.. Не волнуйся.
Мы успеваем убрать со стола,
Помыть посуду и снова переодеться.
Потом место действия переносится в коридор.
Видишь? – стопочкой сложены книги:
Пока шнуруешь ботинки, почитай мне вслух
Любые двенадцать.
Я закрою дверь и замочной скважине прочту стихи.
И замру на полу, поняв: мы так были заняты,
Что не успели заняться любовью.
Сосредоточившись, понимаю:
Успели.
«на кисельном яру шоколадная плитка…»
на кисельном яру шоколадная плитка
и волны голубой молоко
что еще тебе дать государыня-рыбка
ореол тебе нужен какой
вот орел тебе финист пронзенная птаха
синеоко глядящая вверх
где кончается панцирь земной черепахи
и качается вещий олег
вот арахис и финик и пальмовый войлок
твоя пойма по-царски полна
и не будешь добычей дешевых столовок
отдыхающих дома волна
что еще тебе надо какая надсада
фигаро лафонтен фуэте
заберет тебя папа из рыбьего сада
отвоюет сережки вон те
государыня-рыбка оставшийся мальчик
королек уповающий на
что еще тебе надобно отче мой старче
чем тебе неугодна блесна
«Невозможно осмелеть…»
Невозможно осмелеть,
Глядя на предметы горя:
Цвет, лежащий на столе,
Свет, стоящий в коридоре.
Не пытайся перечесть
Все последствия летовья.
Несть числа и света несть,
Только отсвет славословья.
Коридор, привнесший цвет,
Стол, немилый белу свету.
А иного словно нет
От Господня лета.
Горькая буква
Все горевала о птичьих правах,
Все говорила, и вот —
Горькая буква навязла в зубах
И провалилась в живот.
Горькая буква пустилась бежать
По натяжению вен.
Острой главою (почище ножа),
Перелицовкой систем.
Горче и мельче дрожание рук —
Только не вытрясти, нет,
То, что на свет не достанет хирург,
Не выбьет дубинкою мент.
Так что целуй меня, только гляди,
Предупреждаю вперед:
Горькая буква стучится в груди.
Больно по каждому бьет.
«что-то скачет навроде гороха…»
что-то скачет навроде гороха
и бежит будто титры финала
отчего же мне снова так плохо
мне же только что было нормально
чьи-то ноги стоят не мои ли
ну чего же вы как не родные
вроде раньше нормально ходили
а теперь наконец выходные
что вам надо бутылку аптечку
дауншифтинга мессенджа сейла
отчего же я плачу на гречку
будто это она меня съела
«никогда говорю всегда…»
никогда говорю всегда
и последний скажу смеясь
я несу на плече кота
не боится мой кот упасть
кто-то косится срамота
я всегда хоть немного ню
я держу на плече кота
и его я не уроню
котопадов ушли года
и безвременно унеслись
я несу на плече кота
мы носы задираем ввысь
там на небе свои стада
кучерявый пастух пасет
я держу на плече кота
не пойму кто кого несет
«В Пржевальске, в Пржевальске…»
В Пржевальске, в Пржевальске
Буду проживать.
Без пожаров, без пожарищ,
Не переживай.
Будет конь, а может, лошадь
Что-нибудь жевать.
Будет ложе. Будет ложе,
Не переживай.
Не переживай, не нужно,
Больше нипочем.
Наша жизнь такая штука —
Жарко за плечом.
Будет завтрак, позже ужин
С хлебом и борщом.
Никакой не страшен ужас
Нам уже, еще.
Знаешь, как-то очень жалко,
Непостижно мне:
Не осталось Пржевальска
Ни в одной стране.
«Мы с тобой встретимся после чумы…»
Мы с тобой встретимся после чумы,
После неволи войны карантинной.
И я застыну у входа картинно,
Не удержав полотенца чалмы.
…Куртка твоя, раздувая нутро,
Кажется черным большим опахалом,
Под ноги падая – быстро, нахально
(Только собачка лизнула бедро)…
Так эпохально падет на паркет,
Как опадает под ноги эпоха,
Как опускается палочка Коха
На магазинный пакет, —
Куртка падет. Я ее подниму
Завтра – пока наш младенец, спеленат,
Спит, своего появленья не помня,
Не ведая почему.
Игорь Креймер
СвятойРассказ
Не в настроении я был выслушивать сказки о «трудном детстве». Слыхали-с. В мой кабинет впихнули маленького человечка, возрастного, несуразного, с глубокой печатью зоны на всем обличье. Такие с малолетки за колючкой и на свободе подолгу не гуляют. Но какие-то отчаянные у него глаза. Вора поймали в офисе. В обеденный перерыв проник в кабинет – и к сумочке, но залезть не успел. А третьего дня у работницы… и тоже в обеденный перерыв. На лице неудачника свежие ссадины. Его уже немного поучили… Огромные отчаянные глаза. Что будет? Сдадут ментам или побьют и отпустят? Может, побьют несильно. В зону не хочется, а пожрать бы… Мне тоже вроде все ясно, но ментов вызывать неохота. С ними больше мороки, писанины. Залезть в сумочку вор не успел, а намерения к делу не пришьешь. Опера знакомые сами горазды грузить трудностями службы, недостатками материальной базы и непониманием начальства. Я в раздумьях, что делать, демонстрирую возможность решить тему и по понятиям:
– А погоняло у тебя есть?
– Да… С-святой.
Святой?! Этот заморыш?! За какие заслуги? Шапка уж явно не по Сеньке. Я лично знаю о добрых делах очень большого авторитета, но кличка у него гораздо скромнее. Я, к сожалению, лично осведомлен о множестве мерзких дел, сотворенных теми, кто по долгу службы должен «охранять и защищать», но называть их приходится по имени-отчеству. Глаза не могли меня не выдать. Заморыш вдруг почуял надежду и, заикаясь, продолжил:
– А раньше другая была. Двадцать лет прошло. Еще в восемьдесят четвертом, при коммунистах… Я тогда был в далекой зоне. Срок заканчивался… Послабления давали почти отбывшим… Днем свобода, выходить мог из зоны, гулять по поселку без конвоя, а вечером опять в хату. Меня зэк один и попросил – из культурных, в очках, который антисоветчик или кто. Ну, бумажки какие-то надо из зоны вынести и вольному передать. Я сам их посмотрел, вроде там ничего такого, ну, ничего не понял, в общем. Прилепил к пузу пачку. Утром на выходе не обшмонали. Короче, вынес и отдал, как этот просил. За это мне…
Тут благость прочиталась в нем от воспоминаний сытости и чего-то вкусного.
– А вечером в камере я сам все и рассказал. Надо мной долго ржали: «Ты идиот или святой? Ты же себе чуть срок не вынес!» Так и приклеилась – Святой, а до этого другая была.
Кем был тот очкарик? Какая рукопись не сгорела? А ведь мог Святой и стукануть, заслужить поблажку. Кто это «управил так»? Есть одна народная заповедь – не настучи. Сколько крови и слез за ней? Кто познал? Поймет ли тот, кто не стоял перед выбором? Где учат? И всенепременно «этого еще будет».