«Почему у меня такое имя? Я и “ветер”, и “символ победы”, “сеятель смуты”, и “любимый”, и “зовущий”… Скажи мне, кто я, если можешь?» – вопрошал он в пустоту.
Распластавшись на своей лежанке, он заснул и начал погружаться в новое видение.
…Он шел по широкой улице. Все вокруг было красиво и нарядно, как в праздник. По улице шли веселые люди, шалили дети. Они поочередно выходили на середину улицы и пели песни: грустные, веселые, серьезные, меняя настроение толпы, плывущее по волнам мелодий, то растворяясь в ней, то камнем падая вниз и замирая в ожидании Возрождения. К пожилому мужчине на середину улицы вышел человек в оборванной одежде и стал петь, как будто споря с ним.
Потом он упал, и люди начали стенать и рыдать. Затем как будто выключили свет… Вадим оказался на другой улице. Посередине лежал огромный золотой шар. Люди взялись за руки, ходили вокруг него и радовались. Затем, устав от радости, начали обсуждать, что делать с ним. Попробовали его распилить, расколоть, расплавить…
В конце концов решили построить над ним огромный многоэтажный дом и начать распиливать шар сверху. Те, кто оказался на нижних этажах, были вынуждены ждать, и ждать, и ждать, но верили, что они дождутся своей очереди. Все остались довольны тем, что когда-нибудь ее получат, и жили Надеждой.
«Ничего особенного, – думал Вадим, – люди как люди. Что мне от них нужно? Они меня не замечают, я никакой, один в толпе… в своем глубоком одиночестве».
Его размышления прервал голос: «Ты погрузился в одиночество, а думал жизнь прожить как вешний сон. Исполни тщетное пророчество, сменив одежды на бессмертный трон…» Кто-то протянул ему руку, и он проснулся.
В фальшивом окне занимался рассвет.
«Во сне, – думал Вадим, – происходят необыкновенные события. Мы там живем короткий миг, переживая как реальность… Где это происходит? Может быть, это и есть тот способ, который поможет человеку “пережить” чувства жертвы. Искупление – немедленное виртуальное исполнение наказания, жертвоприношение себя. И эта неотложенность наказания – последнее испытание человечеству. Каждый раз становясь на место жертвы, невозможно умножать зло…»
– Я готов выйти на свет! Но ты мне не ответил на мой главный вопрос! – крикнул он в пустоту и отворил массивную дверь…
После девяти лет заточения в подземельях огромной библиотеки Вадим открыл тяжелые двери девятого, самого нижнего этажа «святилища мысли» и вошел в темный коридор. Он почти ничего не видел под ногами. Зловещие блики догорающих факелов на неровных каменных стенах подземелья воскрешали видения из «прожитых» им лет в библиотеке… Коридор поворачивал то вправо, то влево, и наконец показались два ярких факела, освещавших массивную дверь. Их пламя неистово плескалось, перемешивая желтые и черные тени, и воображение находило в них намеки на желанные или нежеланные образы. Наконец на фоне дверей появилось чье-то неясное очертание… Тихий шепот обволакивал Вадима со всех сторон:
– Ты впустил в себя все страсти: любовь и ревность, жалость и месть, радость и печаль, щедрость и жадность, покорность и гордость, отвагу и трусость. Ты – квинтэссенция. Как эфир, quinta essentia – тончайшая пятая сущность – везде, но невидима, так и чувства, которые тебя наполняют, – неосязаемы. Они будут управлять тобой, если ты позволишь, или ты будешь управлять ими. Так устроен ты. Это великая загадка, невидимая сила, ты в ней, и она в тебе – дух, которым наделен этот мир, разделенный на миллионы частиц. Ты испытаешь все! Ты поймешь каждого, и посмотрим, что останется от того, что ты задумал! Ты не сможешь судить, потому что найдешь в себе тот же порок, и ты не сможешь прощать, потому что и себя простить не сможешь.
– Не все можно прощать! – крикнул Вадим. – Разве можно простить насильника ребенка или убийцу его души?
– Все – по воле Божьей! Значит, и прощать не надо… И судить тоже…
– Значит, все хорошо, по-твоему? Кто-то должен это изменить!
– Попробуй! Возьми факел и открой дверь…
– Который мой?
– Выбери сам…
– Но у меня две руки и два глаза. В мире живет неверие и сомнение, они будут сопровождать меня с двух сторон. Мне нужны оба факела!
Толкнув ногой дверь, Вадим вошел в просторный зал. Тени от факелов плясали в полумраке и, отрываясь, устремлялись вверх. Стены сверкали изумрудной смальтой. Белые плоские колонны уходили высоко вверх и были исчерчены разными письменами.
«Почему их двенадцать? – подумал он. – Я “пережил” здесь девять тысячелетий безумных деяний человечества. А что значат еще три?»
Перед ним была широкая лестница, которая упиралась в тринадцатую, пустую колонну…
Он пошел вверх по ступеням, поднимаясь к вершине своего духа… Миновал двенадцатый этаж…
На последней площадке к нему подошли два монаха. Один из них сказал:
– Мы давно тебя ждем! Что ты скажешь теперь?
– Странно, когда я спускался, этажей было только девять… а когда поднимался – их стало двенадцать…
– Этого не может быть! – сказал монах, который стоял слева. – Там внизу только девять этажей!
– Но я считал лестницы, когда шел вверх!
– Может, ты задумался и сбился со счета? – спросил второй, который стоял справа.
Вадим рассердился:
– Держите факелы и можете остаться здесь… Я выхожу на свет! Я слишком долго к нему шел…
Он открыл высокую дверь и вышел. Перед ним была огромная пустая площадь. Солнце подбиралось к горизонту и было готово обогреть рай земной.
– Они скоро соберутся здесь, – сказал первый монах. – Думаешь, они тебе поверят?
– Ты не можешь перевернуть мир! Ты не первый… – сказал другой. – Наверное, все просто повторится сначала… Я ухожу! У меня много дел, скоро праздник!
– Может, им и не нужно то, что ты хочешь сказать, и лучше все оставить как есть?.. – засомневался первый монах. – Я тоже ухожу. Мир живет не только твоими мыслями…
Вадим остался один среди каменной пустыни площади. Вокруг стояли величественные здания, колоннада окружала площадь с двух сторон, между колонн в раздумье стояли статуи тех, кто пытался доискаться истины в веках.
К Вадиму подошел ребенок:
– Здравствуй! Можно я пойду с тобой? Мне страшно…
– Здравствуй… Но я не знаю, куда я пойду!
– Я не буду тебе мешать. Я люблю разговаривать, но я уйду, как только ты устанешь от меня.
Он взял Вадима за руку. От мягкой маленькой ручки стало радостно на душе, и Вадим спросил:
– Так куда же мы пойдем?
– Ты сам решай, я здесь первый раз…
К ним подбежала запыхавшаяся женщина, потянула ребенка за руку и шлепнула по щеке:
– Где ты шляешься, паршивец? Если дома есть нечего, это не значит, что надо сбегать из дома! Я не могу все время бегать за тобой!
– Не смей бить ребенка! – остановил ее Вадим. – Он ведь не может тебе ответить тем же!
– Ты не можешь быть моей мамой! – крикнул мальчик. – Ты меня не любишь!
– Ну и убирайся! Одним ртом меньше будет… А ты еще наплачешься с ним, – плеснула она в лицо Вадиму свою ярость.
– Пошли, – сказал Вадим мальчику, и они быстро скрылись в колоннаде.
День разгорался, и тепло волнами плескалось в еще прохладном воздухе.
– Я пойду за город, – сообщил Вадим, – там прохладнее днем. Может, ты вернешься домой?
– Нет! У меня нет дома…
– Да… чем такая мать, лучше никакой… – заключил Вадим и подумал: «А никакой, может быть, все-таки хуже…»
– Не говори так, ты ее не знаешь… Она добрая… – возмутился ребенок.
– Почему же ты убежал от нее?
– Ей так будет легче… Одним ртом меньше… ты же слышал! А ты веришь в Бога? – спросил он, глядя в голубое небо.
– Я верю в правду!
– А разве правда не у Бога?
– У Бога! Но Бог, Он в тебе. Ты всегда сам знаешь правду. А если не знаешь, спроси Его, и Он тебе сразу пришлет письмо, прямо вот сюда, – засмеялся Вадим и легонько пальцем постучал мальчика по лбу.
Они уже были с другой стороны колоннады, когда из большого дворца вышел знатный вельможа в сопровождении охраны и свиты. Слуги суетились, толкались и пытались обойти суровых охранников, чтобы приблизиться поближе и в нужное время вставить самое похвальное слово.
Вадим с мальчиком отошли к стене дома.
– Это самый главный? – спросил он Вадима.
– Да, главный… Главные приходят и уходят… бессмертна только свита…
Толпа семенила позади охраны. Озабоченные вельможи поправляли путающиеся складки своих белых одежд и пытались обогнать друг друга.
– Почему ты думаешь, что он главный?
– Видишь, его охранники намного выше него! Это самые сильные воины из его гвардии. Такие не имеют права служить другим вельможам…
Патриций поравнялся с Вадимом:
– Кто вы? Почему вы стоите здесь в такое раннее время?
– Мы путешествуем, – ответил мальчик, с любопытством рассматривая изысканное одеяние высокого крепкого мужчины.
– Почему ты такой грязный? Ты что, не умываешься с утра?
– Нет. Я живу не у реки. Я сделаю это вечером. Можно я потрогаю твой плащ? Может быть, я тебя больше никогда не встречу…
Охранник подошел, встал рядом и взялся рукой за свой меч.
– Почему он меня боится? – спросил мальчик.
Властитель подданных засмеялся:
– Он не боится! Это его работа – охранять меня.
– Но я не могу сделать тебе ничего плохого, я еще маленький.
– Кто же может знать, что у тебя на уме? – улыбнулся ему главный, но глаза его не улыбались…
Охранник грозно посмотрел на мальчика и рявкнул: – Ну!
Мальчик наклонился к подолу, потрогал своими тонкими пальчиками ткань. Патрицию понравилось, что он склонился перед ним так низко.
– Это самая лучшая ткань, которая может быть доступна, – сказал он самодовольно.
– А кто ее сделал?
– Ее делают крестьяне и красят в этот прекрасный цвет. Никто, кроме меня, не имеет права шить себе одежды из такой ткани!
– Да-да… – обрадовался мальчик. – Я слышал, есть одно растение, из которого нужно выдавить сок, и потом можно им что-нибудь покрасить. Но если одна капля попадет на руки, то человек умрет. Тебе не жалко их?