Я не возражал, и через минуту мы вырулили на трассу.
– Ну так и вот, – продолжил рассказчик, когда машина набрала скорость и вписалась в поток. – Лошадьми я бредил. Однажды взял карандаш и стал рисовать, представляешь? Хотя талант живописца меня точно стороной обошёл. Но многократные повторения способны привести к нужному результату. И мои тетрадки, дневник и альбомы заполнились многочисленными изображениями.
Он опять помолчал немного, чему-то улыбаясь, вздохнул и заговорил дальше:
– Я даже сейчас нарисую лошадь одной линией. Но изобразить что-то ещё не смогу, не получалось и тогда. Только кони.
– Так надо было в конноспортивную школу тебя отдавать, – вставил в его монолог словечко и я.
– Это было бы слишком хорошо, – отозвался друг. – Я мечтал о таком. Сесть верхом! Стать всадником! Этого боялся больше всего в жизни и страстно желал… Ну всё как в любви. Однако интеллигентная семья моя далека была от коневодства.
– Ну, на ферму бы шёл работать на каникулах. Пастухом, – сделал я ещё попытку.
– Горожанин. Ни умений, ни опыта. – Паша махнул рукой.
– Что, так и не прокатился никогда?
– Нет, – покачал головой он.
– А сейчас-то? Есть же возможность, так сказать, восстановить справедливость. А? – я незаметно очень заинтересовался детской мечтой друга.
– Сейчас ни за что.
– Почему?
Паша повернулся ко мне вполоборота, скорбно поморщился и начал сосредоточенно:
– Мне хватило одной книжки. Приключенческой. Где автор очень талантливо описал, как на лошадях ездят. – Он нервно дёрнул головой. – Нет, я и раньше книги читал. Но как-то за общим сюжетом процесс езды от меня ускользал. А тут… как водой ледяной окатили. Чтобы лошадь тебя везла – её надо бить! – У Паши немного перекосило лицо, когда он произнёс слово «бить». И, кажется, задрожала верхняя губа. Но он продолжил: – У каждого кавалериста в руке хлыст, плётка или нагайка. Как ты думаешь, зачем? Ну конечно – коня погонять. А это только звучит красиво – «погонять». На самом деле хлестать этой плетью надо или нагайкой. Больно хлестать! А прекрасные рыцари, кавалергарды и гусары ещё славились звоном шпор – красивым и романтичным. От которого слабые и нервные дамочки из корсетов выпрыгивали, едва заслышат. Так вот, слух красоток волновали страшные острые шипы, которыми всадник коня колет, делая ему очень больно, чтобы бежал резвее. И бьёт шпора в самое нежное место – в пах. Ну не зверство ли?! И даже если животное устало так, что пена с губ падает и шатается оно под седоком, его режут острым железом и хлещут плетью, потому что человеку надо куда-то ехать. – Паша в сердцах ударил кулаком по коленке. – Тебе приходилось бить животное в своей жизни, хоть раз?
– Да. Кошку лупил за то, что гадит где ни попадя, – пожал плечами я.
– Вот – гадит. И ты бы её за это – плёткой! Или гвоздём острым! А? – Друг зло блеснул глазами.
– Нет. Что я, живодёр какой? – отмахнулся я.
– Вот. Ты машинку свою жалеешь иной раз. «Устала», – говоришь. А там – живое существо, да такое прекрасное, что глаз не отвести. И его бить или резать железом? Мыслимое ли дело? Это выше моих сил…
Паша замолчал, нервно улыбаясь в окно. Так мы проехали несколько минут.
Потом он вздохнул, снова обернулся ко мне и сказал:
– Какое счастье, что мы теперь не ездим на живых существах, а возят нас бездушные машины. А то мне бы пешком ходить тогда…
Пикассо
Старик задумчиво рассматривал весело болтающий телевизор, витая в облаке медленных и тягучих дум.
О чём?
Да бог знает…
Просто думы – почти ни о чём. Такая, говорят, стариковская доля: воспоминания да ворчание. И редкие радости.
– Смотри, дед! – Шустрой кошкой устроилась на коленях главная дедова радость – внучка.
– Да. Рассказывай. – Рассеялась задумчивость старика. – Что у тебя интересного?
– О, интересное очень. – Внучка восторженно раскрыла на острой коленке книгу-альбом. – Это Пикассо – великий художник.
– Так, – одобрительно кивнул дед. Где-то фамилию эту он слышал.
– Вот, – перевернула девочка страницу, – его автопортрет. А так он рисовал в пятнадцать лет от роду! – радостно ткнула пальчиком в репродукцию девочка.
– Так-так… – заинтересовался старик. – Чуть постарше тебя был, на три года. Ишь ты!
– Здесь «Любительница абсента», её все знают, – щебечет весело подросток. – А эти картины из голубого периода. Они о плохом…
– Тэк-с… – сморщил дед лоб, удивлённо вглядываясь в изображения.
– Нравится? – спрашивает внучка.
– Не так чтобы очень…
– А ты главного ещё не видел! – не слышит ответа она и продолжает листать альбом. – Вот! «Девочка на шаре»! Круто?! – тычет она старика в бок локотком.
Дед недоверчиво склоняет голову к плечу, меняя угол зрения, потом – к другому.
– Так-то оно, конечно…
– Я знала, что тебе понравится! – хохочет девчонка, торопливо открывая новые страницы. – Гляди. «Авиньонские девицы»! Это просто фантастика!
Усталые глаза старика расширились. Он даже спину выпрямил, подбирая слова для ответа.
– Так-таки девицы? – только и смог вымолвить он.
– Девицы, девицы! – радостно болтает головой девчонка. – Смотри, что дальше. Портрет Воллара – вообще шедевр. Что скажешь?
Дед осторожно кашлянул, подбирая слова. Но сказал лишь:
– Так-то неплохо… – и смущённо крякнул.
– «Фигуры на пляже», – комментирует юный экскурсовод очередную репродукцию. – Что думаешь об этом? – с лукавым любопытством косит глаз на дедушку.
– Только так и есть, – наигранно серьёзно кивает дед, принимая условия игры. – Так и надо фигуры рисовать… на пляже…
– Умница, дедуля! – Внучка чмокает старика в нос. – А гляди, как он плачущую женщину изобразил. Правда здорово?
– Вот так, значит, изобразил? – удивляется дед. – Видать, так надо было, – покорно вздыхает.
– «Герника»! – объявляет внучка громко, явно ожидая оваций и восхищения.
Повисла пауза. Девочка внимательно рассматривает картину широко раскрытыми глазами. Дед делает то же.
– Так и эдак гляжу… – заговорил наконец старик, – рисунок, конечно, знатный… Только кто ж из них Герника будет?
– Эх ты! – обижается девчушка. – Герника – это городок, который фашисты уничтожили.
– А-а, – дед улыбается своей неотёсанности, – теперь понятно. Это где такой городок-то?
– В Испании.
– Значит, и туда добрались, гады. – Дед жёстко прищуривает левый глаз, разглядывая картину по-новому.
– А вот и «Поцелуй», – заканчивает знакомство с художником внучка, – так называется. Ну, здесь всё понятно. Видишь?
– Вижу, – старик с укором качает головой. – После таких картин целоваться расхочется. Так-то…
– Не нравится? – девочка с сожалением оборачивается к деду.
Старик крепко прижал к себе внучку. Подумал пару секунд, а потом серьёзно заговорил:
– Сначала – нет, не нравится. Необычно уж очень. Непривычно. Глаз корябает, что ли?.. Но вот он тут маячит, – старик кивнул на телевизор, – и я выбираю твоего… как его… Пикассо? Тут, по крайней мере, есть о чём подумать… о чём узнать… Герника, вишь ты, однако…
Изюминка
В каждом произведении есть своя изюминка. И ведь это само собой разумеется. Каждому понятно. А без изюминки этой самой и смотреть, и читать, и слушать никто и не будет. Так? Так, да не так! Кое-что и от зрителя зависит. Что-то одному изюминкой покажется, а другому – иное. Бывают такие странные случаи восприятия, что впору диву даться: «Как такое возможно?». А вот нате вам!
В каждом сознании откладывается образ, только им избранный из произведения. И не всегда это то, что имел в виду автор…
Мальчишке пять лет. Он пожирает глазами экран чёрнобелого телевизора. Фильм о приключениях советского разведчика в годы Гражданской войны. Главный герой храбр, красив, хитёр и умён! Но мальца впечатляет вовсе не это. Сюжет вообще слабо им воспринимается. Он и забыл бы фильм этот на следующий день – в силу малолетства. Но мелькнул один эпизод, и парень погиб…
А всего-то главный герой поднялся по ступеням большого и красивого здания – дворца. Ступеней много, и сапоги офицера – сияющие, чистые, красивые – громко цокают по ним. А ещё эта форма адъютантская с аксельбантом! Она хоть и вражеская, но такая красивая! Всё! Парень попал на цепкий якорь образа.
Когда фильм закончился, Андрюшка прямиком направился в прихожую, туда, где обувь. Печально осмотрел свои сапоги, покрутил их в руках. Нет! Не годятся! Резиновые детские сапожки зелёного цвета ничуть не напоминали обувь того офицера.
– Мам! – втёрся в кухню малыш.
– Чего тебе? – Хозяйка хлопочет над ужином.
– Купите мне сапоги.
– Чего? – искренне удивлена мама. – У тебя же есть.
– Мне надо солдатские… настоящие…
– Солдатские? – снова удивляется мать. – А есть ли на тебя размер-то?
Андрюшка нахмурился, вот-вот закапает с глаз. Видя такое серьёзное его отношение к проблеме, мама соглашается.
– Хорошо, поглядим, может, и есть, – скороговоркой успокаивает она сына.
Всё!
Уверенный в своём счастье Андрюшка отправился в комнату. Он никому не говорит про сапоги. Его ждут бои отрядов пластмассовых солдат. И каждый офицер в рядах его армии ходит именно так, как в том фильме, – в сияющих и цокающих сапогах.
Сотню раз просмаковал он походку своих военных, с удовольствием отмечая, что скоро, может уже завтра, сам пойдёт по двору в такой же обуви.
Отца не удивила просьба сына. В Советском Союзе пацанов воспитывали правильно. Каждый из них только боевыми походами да подвигами и бредил.
– Обязательно купи, – строго сказал он матери. – Завтра же.
– Получай! – весело подмигнула мама, выставляя перед восхищённым взором мальчишки новые чёрные, пахнущие смазкой сапоги. – И размер твой, примеряй.
Андрюшка нерешительно осмотрел обновку. Да, это было то, о чём он просил. Настоящие солдатские сапоги. «Кирзовые», – назвал их вчера отец. Но что-то, кажется, не так. Где-то кроется подвох.