Откуда? Как проникаю в дома? Кто придумал? На все эти вопросы наука, конечно, ответы уже дала. И лекарства придумала. Но мне плевать, и я с бешеной скоростью разлетаюсь по свету, проникая в организмы жалких людишек без сопротивления. Воздушно-капельным, так сказать, путём. Я един в мириадах своих воплощений. Поражаю, убиваю, несу страдание и слышу и вижу всё, что они говорят, делают и… даже о чём мыслят.
Вперёд!
Лёгкий, тёплый и почти весенний ветерок подхватывает моё невесомое величие и мчит вдоль дороги. Ох уж эти маленькие грязные городишки: старые распахнутые форточки, косые двери со щелями, битые окна подъездов. Есть где разгуляться. А вот хотя бы сюда.
Врываюсь в приоткрытую дверь подвала и, стукнувшись о грязные стены – раз, два, три! – наконец замираю посреди. Здесь сумрачно и затхло – то что надо.
Мальчишки воробьями лохматыми расселись у старого деревянного стола. Их трое. Один горячится, рассказывая увлечённо.
– Это половина успеха, – говорит он, – дисциплина. А у них там круто. Не забалуешь. Накажут.
– Где? – встрепенулся в облаках витающий второй – сонный.
– Да в армии американской, говорю, – откликается первый.
– Почему ты так решил? – сонный удивлённо таращит глаза.
– Балбес ты! Опять о девках мечтаешь? – даёт ему шутливую затрещину третий – здоровяк. – Тебе же человек рассказывает, что журналист наш служил в американской армии. И написал в «Огоньке» об этом. Сколько? Два месяца? – Он вопросительно уставился на рассказчика.
– Да.
– Ну и что? – сонный ждёт продолжения.
– А то, что вот бы нам туда! – мечтательно закатывает глаза первый. – Там за полгода из тебя такого здоровяка бы сделали, всем тут, – он кивнул на дверь подвала, – навалял бы…
– Да ну… – с сомнением пожимает плечами сонный.
– Ну да! – первый снова заводится. – Там, например, нормативы отжиманий знаешь какие? Сто раз – минимум. И бабы даже восемьдесят должны выжимать. А бегать нужно сколько?
– Ну?
– До фига! И в полной выкладке. И рукопашный бой обязательно изучается.
– Вот это класс! – парни одобрительно закивали. Настроение их с последней фразы сместилось в сторону симпатии к американским вооружённым силам.
– И форма у них классная, – мечтательно проговорил первый. – Не то что у наших. – Он презрительно сплюнул.
– А чего американская-то? – спросил наивно сонный.
– Что? – удивлённо обернулся здоровяк.
– Дык и у нас армия есть. Там тоже тренируют.
– Ага, – здоровяк потянулся, невольно показывая весь свой огромный рост. – Рожу бьют да портянки стирать заставляют. Я бы в такую армию ни за что не пошёл.
– Да я в кино видел! – вдруг стал спорить сонный. – Там, в Америке, тоже новобранцев оскорбляют и даже бьют.
– А разница в том, дурень, что тут просто бьют и издеваются, а там – чтобы научить. Сделать из тебя человека. Понимаешь? – высокомерно парировал первый.
– Оскорблениями? – пожал плечами сонный.
– Да ты совсем очумел, сравниваешь? – первый вскочил. – Ты глянь хоть бы и внешне. Вот сержант в Америке: классная форма, весь подтянут, крутой, спортивный, красивый. Он всё умеет. Песню слыхал? Эту, как её? «Ю ин зе арми нау»?! То-то! А про нашу армейку таких песен что-то не пишет никто… А-а-апчхи!
Готово. Теперь они мои – все эти поклонники армии США. Будут теперь неделю лимоны в чай давить и парацетамолы разные жевать. Да не сильно поможет. Хи-хи!
Я снова вырываюсь на простор грязных и холодных улочек. И уже впереди скрипит старая форточка. За ней тепло.
Паренёк в кухне листает журнал. Он почти взрослый – студент, наверное. Старается, напрягает мозг, вникает в новое видение. Или, как у них тут говорят, новое мышление.
Длинные однообразные статьи – все о политике да истории.
«Сталинские репрессии периода культа личности. Как возникал этот культ? И кто несёт ответственность за всё, что произошло в эти годы? Культ возникал не снизу. Он создавался сверху…» – прочёл юноша и, досадливо отбросив журнал, задумался.
Я мгновенно проникаю в его организм со следующим вздохом: нос, горло, лёгкие – через минуту он уже весь мой. Даже мысли.
«Чхи!» – мы чихаем, на секунду изумлённо прерывая воспоминания о недавнем разговоре.
Преподаватель истории смотрела на него вчера как-то очень растерянно. Спор зашёл после занятий. Так, слово за слово, и пришли к модной теме.
Она явно не знала, как возразить. А паренёк разошёлся.
– Сталин уничтожил не только цвет партии, но и элиту армии. Поэтому в сорок первом году мы так страшно проигрывали. По его вине. А сам на даче прятался. – Юноша презрительно скривил лицо. – И вообще, если хотите, мне кажется верным, что советский народ победил не благодаря Сталину, а вопреки!
– Да. Это верно. Победил советский народ, – ухватилась за спасительную фразу преподаватель, – но под руководством партии…
– И компартия тут виновата если не больше Сталина, то точно не меньше, – прервал её мальчишка. – Да посмотрите только. Эти коммунисты – они же страшнее фашистов. Те хоть чужаков уничтожали. А наши – своих. Свой народ вырезали!
– Вы поймёте, – растерянно прошептала историк. – Вас обманули. Вы всё поймёте. Но будет поздно…
– Кто обманул? – злобно оскалился студент. – Великий Солженицын?..
Спорят. Да ну их! Некогда мне.
Я должен распространяться – быстро, легко, играя! Пусть этот дурачок остаётся со своими мыслями, я же…
Ох!
Уже шальным сквозняком брошен на лестничную площадку и быстро затянут в соседнюю квартиру. Ну подумать только – сам себе не хозяин! Кухня, комната – пусто. Где же вы, мои счастливчики, которых я так жажду? Ага! Вот – милая картина: телевизор, мама, папа и дочь. Девчонка-подросток, не очень увлечённая скучными толкованиями телеведущих.
А вот родители глядят с интересом.
«Как должны строиться отношения между обществом и власть имущими в демократическом, правовом государстве?
…Чрезмерно большая централизация. Когда масса вопросов не может решаться на местах, их нужно согласовывать с центром…
…Прибалтика. Ищет им оправдание. Намеренное обострение ситуации…
…Отрицательная реакция центра. Устанавливают преимущества для эстонцев – носителей языка. А человек, не владеющий языком, не может занимать массу должностей…»
И снова: «Чхи! Чхи! Чхи!»
А как вы думали?!
Баста! Пришёл великий я.
Все у меня закашляете. Всех на сопли изведу…
Великая болезнь свалилась на страну. Тяжким бременем легла на счастливых ещё недавно людей. Злобно гасит искорки в их живых глазах. Отнимает волю. Погружает во мрак.
И бесы со всех сторон. Пока ещё робко, но с каждым часом всё смелее переходят границы здравомыслия.
Безнаказанность
С наслаждением прислушиваюсь к тишине. Её редко нынче можно услышать, и она удивляет. Иногда раздражает. Но чаще радует. Потому что именно безмолвие рождает образы: фантастические и реальные, величавые и убогие. Или просто тени прошлого. Вот как сейчас. Память сначала медленно, а потом всё увереннее оборачивается вспять и рисует давно минувший тёплый сентябрьский денёк.
Мальчишки-пятиклассники среди колхозных полей бодро шагают по просёлку. Их пять. И выходной день сманил друзей отправиться «в поход». В авоськах, что тащат в руках, нехитрый перекус и питьё. Солнце, свобода, отличное настроение, и так много нужно успеть рассказать этим родным душам!
Весело и наперебой, забегая вперёд и взмахивая руками, толкаясь и перекрикивая, ведут они беседу. Но больше всех меня интересует тот – слева, неболтливый. Он счастливо улыбается, изредка вставляя комментарии в общий галдёж. Легко дышит и с любовью смотрит на своих ненаглядных друзей. Я его хорошо знаю. Домашний мальчик, он много читает. Всё время проводит дома: рисует, мечтает, переживая рождение и гибель выдуманных вселенных. Ненавидит несправедливость и страшно рад, что «в поход» его позвали. И он может шагать с одноклассниками, весело болтая о том о сём. Спросите, какой он, по-моему, человек. И я отвечу: добрый.
– Глядите! – закричал один мальчишка – губастый, с уродливым шрамом на щеке, – изумлённо тыча рукой прямо в пыльную дорогу.
– Что? Где? А? – приостановили шаг остальные.
– Мышь! – радостно сообщил он.
– Да? – присел на корточки, внимательно разглядывая землю, кудрявый и веснушчатый мальчонка с писклявым голоском.
– Фи, ерунда, – важно отозвался высокий и лопоухий. – Их тут миллионы на полях. – Он многозначительно махнул в сторону колосящихся просторов.
– Да, это полёвки, – сообщил писклявый. – Они вредные. Зерно жрут.
– Точно. Их убивать нужно, – серьёзно, словно принимая решение, сказал последний из пятёрки – низенький, с нестриженой шевелюрой. Он шагнул в сторону от дороги, к ближайшему кусту, и деловито отломил прут. – Щас идти будем, они дорогу перебегать станут. Вот я им! – погрозил он своим оружием.
Остальные мальчишки обрадованно и с чувством некоего долга бросились отламывать прутья. Обзавёлся упругой веткой и мой улыбчивый.
Зашагали дальше.
Первого мышонка, шмыгнувшего через дорогу, мгновенно настиг низенький и нестриженый парнишка. Резкий, хлёсткий удар сразу убил малявку.
– Первая! – радостно закричал лохматый.
Свист прута, глухой удар – и лопоухий открывает свой счёт:
– Есть!
– Вторая! – сечёт с оттягом лохматый.
– И я попал! – радостно кричит писклявый.
– И я! – отзывается губастый.
Пошла потеха, как говорится: в три руки!
Зверьки гибли скоро уже десятками. Умирали они быстро, практически сразу. Если иная мышка и начинала судорожно сучить лапками, то вошедшие в азарт убийцы ловко приканчивали её: походя, не задерживаясь, чтобы скорее продолжить счёт новым. Не отстать.
В смерти мышат не было ничего пугающего или отталкивающего. Ни крови, ни внутренностей. Ни жалобных криков или стонов. Просто удар и замершее тельце. Снова свист прута – и ещё одно.