– Да я много и не пью, – стал оправдываться Анатолий.
– Пьёшь, пьёшь! – перебил его директор. – Об этом разговоре никому, особенно Аллочке, она обо всём докладывает кому надо. Поэтому и приходится её здесь держать. Давно бы выгнал. Но работник она хороший! Чекистка, мать твою ети, – в сердцах выругался Иван Петрович и добавил: – Ну и меньше болтай, – директор многозначительно поглядел на стены, – везде есть уши. Правда, меня клятвенно заверяли, что в этом кабинете их нет, но кто их знает. Ну давай, иди работай. Выезд в санаторий через месяц. Эх, море, солнце, пальмы! Красота! Когда меня отпустят в отпуск? Видно, никогда. Только на лафете с почётом провезут.
Анатолий вышел из кабинета и сразу посмотрел на Аллочку. Она с интересом глядела на него, и было видно, что ей не терпится всё узнать, о чём с ним говорил директор, но решила повременить и оставить вопросы на потом.
Буквально на следующий день Аллочка вызвала его в приёмную. Директор вчера вечером внезапно улетел в командировку в Москву. Прямо с порога она набросилась со страстными объятиями на Мочалова, предварительно заперев дверь, и было видно, что не страсть её является причиной, а любопытство, о чём там беседовали вчера директор с Анатолием. Завершив дежурный коитус, они стали поспешно одеваться, и Аллочка непринуждённо спросила:
– Так о чём вы так долго вчера разговаривали с шефом?
– Да больше о работе, – ответил Анатолий, помня вчерашнее пожелание директора меньше распускать язык.
– А всё-таки? Мало, что ли, он с вами еженедельно на планёрках обсуждает?
– Ну, не только о работе, – замялся Мочалов, – ещё кое о чём, – потом подумал и продолжил: – Он мне предлагал семейную путёвку в санаторий на юг, на море, вместе с женой и ребёнком, и сказал, чтобы я дома посоветовался с женой.
– И как жена на это предложение отреагировала? – продолжала наступать Аллочка, не веря, что по такой банальной причине директор долго беседовал с ним о путёвке. – Согласилась?
– Конечно, с большой радостью. Только сомневается, стоит ли брать с собой малышку в санаторий. Маленькая же ещё.
– Если предлагают, то надо ехать, – заключила Аллочка. – Когда ещё такая возможность представится.
– Вот и я тоже так думаю. На море, уже и не помню, когда был, – и, заметив разочарованный вид Аллочки, продолжил: – Нет, директор ещё о жизни своей мне много рассказывал, но больше по работе спрашивал, интересовался, скоро ли мы закончим своё задание. Я заверил, что последняя разработка, кажется, соответствует нужным параметрам и близка к завершению.
– Темнишь что-то ты, мой любовник, – протянула секретарша. – Не мог так долго Иван Петрович о жизни рассказывать. Ну да ладно. Иди работай.
После ухода Анатолия – а он всегда из приёмной уходил с грудой каких-то ненужных бумаг: показать всем, что по делу приходил, – Аллочка села на телефон и набрала известный ей номер.
– Это я, – промолвила она, – ничего толком не узнала, говорит, что о жизни разговаривали, о путёвке в санаторий. Я же сколько раз вам говорила, что надо прослушку поставить в его кабинет, товарищ полковник. Почему нельзя? Ну и что, пускай министры и члены правительства приезжают. Эка невидаль! Они больше под юбку мне стараются заглянуть, а не дела обсуждать.
Но невидимый обладатель голоса в телефоне дал ей чёткие указания, и она покорно закивала головой и только повторяла: «Слушаюсь! Так точно! Будет исполнено. Есть, товарищ полковник!».
После разговора с другим начальством Аллочка села в раздумье за стол и стала размышлять о своей нелёгкой работе секретарши. Ещё в институте – а она была очень привлекательной девушкой, к тому же блестяще училась и активно занималась общественной работой, что было особенной редкостью для таких смазливых девиц, – к ней на одном из общественных мероприятий подошёл молодой человек и предложил ей завтра прийти в один кабинет всем известного в городе здания, про которое говорили, что из окон этого дома Магадан виден. КГБ – Комитет государственной безопасности. Всю ночь после этого предложения Аллочка почти не смыкала глаз, утром сходила на занятия, а ближе к вечеру, в точно назначенное время, была на пороге этого всем известного дома. За окраску наружных стен его ещё называли серый дом.
На проходной у неё спросили, в какой кабинет она приглашена, выдали пропуск и без всяких проволочек пропустили. Аллочка робко постучалась в дверь нужного ей кабинета, и оттуда послышался голос: «Входите!». Она нерешительно переступила порог. За большим столом сидели два человека: тот, вчерашний, молодой человек и другой, постарше, видно, и по возрасту, и по званию.
– Ну что вы там стоите робко в дверях? Проходите, – мужчина заулыбался, вышел из-за стола и галантно помог Аллочке сесть на подставленный ей стул. – Мы тут посовещались и решили, что вы самая подходящая кандидатура для нашей работы. От вас ничего сверхъестественного не требуем. Мы хотим знать, как живут студенты, чем занимаются, какие у них мысли, какие необдуманные поступки они хотят совершить, а мы их от этих поступков оградим…
Чекист ещё долго разглагольствовал о будущей её работе, а Аллочка сидела, слушала краем уха и думала: «Видно, не только деканату и комитету комсомола захотелось постоянно быть в курсе всех студенческих делишек и забав. Оказывается, есть ещё одна организация, которая своё недремлющее око постоянно направляла в студенческую среду».
Цель этой организации была для Аллочки несколько непонятной. Среди студентов не было ни отпетых диссидентов, никто против советской власти не выступал, все организованно ходили на комсомольские, а члены партии – и на партийные собрания. Для всех студентов дедушка Ленин со всеми своими произведениями и главным своим высказыванием: «Учиться, учиться и учиться!» – был таким же святым, как Господь Бог в церкви. Воспитанные на коммунистической морали, на политэкономии социализма и марксистко-ленинской философии, подогреваемые всеобъемлющим научным атеизмом студенты не планировали никаких антикоммунистических выступлений, не выпускали тайных стенных газет, не распространяли листовок, призывающих к свержению существующего строя.
Студенты жили в своё удовольствие, пили так же, любили девушек и не читали под одеялом рукописных книг отпетых диссидентов, о существовании которых они не знали. Одно время ходил по рукам роман Александра Солженицына «Один день Ивана Денисовича», так он был выпущен в «Роман-газете», официально, и, что он был запрещённым, никто и не знал. Мало ли что там напишут из жизни зэков.
О происках иностранных разведок они узнали только во время встречи в актовом зале с представителями КГБ, устроенной партийным комитетом для студентов. Если бы этой встречи не было, они бы по сей день и не догадывались, что нас окружают вражеские государства, стремящиеся внедрить в наше сознание и мозги чуждую идеологию. Оказывается, таможня и пограничники чуть ли не ежедневно конфискуют тонны вражеской литературы, порнографические журналы и издания всевозможных религиозных организаций. Студентам было даже невдомёк, что какая-то потрёпанная брошюрка, призывающая к пересмотру существующей власти, может полностью изменить нашу идеологию и мировоззрение. Слава богу, что, кроме затёртых до дыр порнографических журналов, в которых уже трудно было различать все пороки капитализма и над которыми до одурения справляли свою половую неудовлетворённость ряд одиноких студентов, мечтая о голых женских сиськах и гениталиях, в общежитии не гуляло никакой другой литературы. Можно было в любой женской комнате найти подходящую кандидатуру для половых утех, а политикой никто и не интересовался.
Да, правда, случайно комиссия нашла в одной из комнат самодельный плакат со следующим содержанием: «О чём кричал Чапаев, когда шёл в атаку?». Хотели придать этому плакату политическую подоплёку, но, когда узнали, что ответом Чапаева было: «По рублю!», но не в смысле рубить всех саблей, а собирать «по рублю» на пьянку, отстали.
Этот плакат наши друзья-студенты обычно выставляли, когда кто-нибудь из гостей заглядывал в комнату, а денег не хватало на выпивку. Или когда разговор слишком долго затягивался, посетитель и уходить не хотел, и не догадывался, что надо бы скинуться на пузырёк, вот этот плакат и вытаскивали из-под кровати. Кто не хотел участвовать в застолье, тот сразу же ретировался, а кто хотел, тот сразу же сбрасывался. Плакат опять засовывался под кровать до очередного сбора денег на студенческую пирушку.
Ещё одна девушка выражала свой личный протест по поводу гибели наших солдат во время советско-китайского конфликта на острове Даманском. Но она тоже не осуждала политику партии и правительства, а только жалела ребят, погибших во время этого вооружённого инцидента.
Был ещё, правда, один студент в общаге, который, когда ему не спалось, ходил ночью по коридору и кричал: «Спите, люди, в Багдаде всё спокойно!». Иногда он менял ночной лозунг и добавлял: «Сейчас с вами будет говорить товарищ Сталин!». Но это было не политическое выступление, а очередной пьяный бред потенциального пациента с первой линии. Там в те времена находилась и находится областная психиатрическая больница. Он успокаивался, когда ему или стакан нальют, или из ведра холодной водой обольют. Сразу же спать уходил. А то так мог и до утра ходить и разговаривать с товарищем Сталиным. Вот, собственно, и все политические выступления.
Считать за политическое выступление пьяный, разнузданный крик: «Гуляй, братва! Кто е…я хочет?» – просто несерьёзно. Гуляли все и любили – тоже. Был один такой студент, которому не давало покоя то обстоятельство, что он гуляет и трахается, а никто об этом не знает. Вот он посреди ночи и открывал дверь, орал во тьму и с чувством исполненного долга быстренько закрывал дверь с осознанием того, что отметился и все теперь знают, какой он гуляка и бл…ун.
Можно, конечно, отнести к диссидентскому выступлению и такую часто исполняемую частушку:
Эх, е… твою мать! На работу гонят,