Тому показалось, что с бакенбардами дядя похож на француза и что поэтому в нём мало любви к отечеству.
После очередного банкротства в небольшом нежилом помещении на первом этаже опять стали слышны проявления жизни. Два перфоратора в унисон, дуэтом, исполнили виртуозную композицию «Полёт шмеля» с повторением до нескольких раз – видимо, на бис.
Соло виртуоза ударника тоже продолжалось рекордные сроки. Программы додекафонической музыки сменялись атоническим авангардом; репертуар широк, но специфичен. Недели пиршества меломана! Анонса концертов не предлагали, и когда, кроме шума в ушах, никаких звуков уже не было слышно, решил, что гастроли окончены, но это был исполненный для финала апофеоз виртуозного мастерства в оригинальной интерпретации на бетономешалке. Звучал опус «4 мин 33 сек» Кейджа – инвенция шероховатой, синкопической тишины, интеллектуальной глубины фантазийного воображения в медитационном настрое, исцеляющей силы. Выступили слёзы души, едва не потерявшей связь с организмом; когда ещё?.. Нет, эти слёзы душат, душат – не могу выразить… – «БРАВО!», «БРАВО!..»
Оркестром, то бишь ремонтной площадкой, управляли два «дирижёра»-арендатора: принцип двойного ключа, попеременно – ни разу в одном кадре видеонаблюдение их вместе не засняло. Неделю появлялся один, именно появлялся, так как из машины не выходил и не приближался откуда-то, просто возникал.
Эта странность отклоняла вектор мысли в направлении непознанности сингулярности, принципа неопределённости, реализации потенциала квантового поля, появления материи из математической абстракции – не чудо, а уже утвердившийся стандарт для директора Hermitage – без головного убора, с эстетски свисающим cachenez (кашне). Невесомые туфли ин- и индпошива, на опытный глаз – итальянская школа, кажется, так бы шил сам старатель совершенства, прилежанья рук главенства – Страдивари, из кожи качеством не хуже той, что служила основой для записи великих трактатов, определивших ход истории человечества. Fixatoir («фиксатуар» немыслим без прононса, как колоритнейший Прованс – без солнца. «Прованс» – провинция, а сколько спеси, на наш непритязательный манер – так то бы просто безымянны веси…), содержать зачёсанную назад волну волос брюнета в образцовом порядке, нужен не был – имманентная элегантность, иногда сопутствующая аристократизму, распространялась и на остальные проявления эксклюзивной сущности… Черты лица, не нарушенные неправильностью, способствовали привлекательности, однако не поддержанной эмоционально холодной оболочкой размером с раздутое прайвеси – не искры жовиальности, а ведь эта милая характеристика с фотогеничностью производила бы неотразимый эффект, а как есть – просто фигура настораживающего умолчания; и всё ж не обойдён бы был успехом, когда бы честолюбие служило какою ни на есть утехой. Оказией не подвернулось симпатизантов референтной группы, а и случись – уступки ей, что неподъёмные в горах уступы.
Чудачество? Один глаз его украшала накладная радужка, отличавшаяся по цвету от «родной», но которая была природной, утверждать доподлинно невозможно – слезы не обронил, даже не моргнул ни разу…
(Кудрявист кератин без проседи брюнета,
Монокль забыт – зато кашне, Европой «А» одетым.
Походкой, будто сформированною танцем,
С посадкой головы – между масаем и британцем.
Надменности превыше стать,
Могли бы ноздри трепетать,
Но идеального лишь носа крылья —
Мужскому обаянию претит деталей мелкого обилье;
Что достаются не бореньем,
С позиции тихизма —
Слепого случая творенье;
Вредит устойчивой харизме.
К счастливой внешности рукоположен,
А будет результат – Бог весть? Или практически ничтожен.
Когда портрет широкими мазками —
Не всё ли тот же Чичиков пред нами?)
Два его подручных – один довольно помятый, небритый гражданин, но имевший серьёзные претензии к своему фотороботу, размещённому на стенде МВД, как он считал, не вполне отразившему совершенствование личности в обогащающем искусе нескольких ходок.
У другого, наоборот, явственно проявлялись кошачьи черты как во внешнем сходстве, так и в повадках. Когда заведение открылось, у входа постоянно фланировали тигрицы-карлицы в фертильном настроении, остановленные в росте самоедством среды и ничтожеством половых антагонистов, препятствующих неограниченному буйству животворящей природы, – эти коты-недомерки, наоборот, сначала привлечённые обилием соискательниц, стремглав улепётывали, утвердительно отвечая на пушкинский вопрос: «Уж нет ли соперника здесь?»;
На бре́ги скоротечного желанья —
Радушия не встретив на призыв,
В других краях продолжить путь исканий
«Подруг для игрищ и забав»,
Пленяющий чей откровеньем нрав
Пред матерью-природою не лжив!
Казавшийся представителем отряда домашних мышеловов, периодически расплывался улыбкой Флемена перед преданной, ожидающей нежного внимания пёстрой стайкой, что её приводило в мажорное настроение, порой выливавшееся в экстативный ор;
И в представительстве людском не то ж?
Тут лицемерия поднимется галдёж…
За улыбкой прячась, ловелас
Игрою мускул лицевых —
Посыл прямой к природе без прикрас,
Когда всё ясно всем без таковых…
Перед patron’ом парочка со стёртым лицом и кошачьим показушно вытягивалась, глумливо отдавая честь в традициях разных армий, прижимая к виску то два пальца – фигура самострела, то вывернутую пятерню, напоминая ленцой революционных матросов-анархистов; в этом было и от нервической расслабленности бальзаковских кокеток. Рапорт отдавался двухголосием, по настроению, либо эксплозией (explosion) – взрывом смычных согласных, в рокоте синкопированной силлабики [коли понято не сразу, за обычной – метафраза: слог нарубленный – дискретный – телеграфный стиль бесцветный. Этак живенько (алертно) лапидарность врёт посмертно! Это бог сатир Жванецкий – ожил в строке, хотя не быв ещё в мертвецкой], дабы игнорированием подробностей проявленной нерадивости избежать укоризны либо в мелизмах стилистики манерного говорочка, расцветшего на одесском Ланжероне, заслужить милости снисхождения за те же проделки.
В следующую неделю приезжал другой директор на машине ретрообразца, коллекционный винтаж, с шофёром и порученцем в одном лице, держащим себя независимо и гордо. Сам был в мятой, по моде, льняной паре, в кричащей о себе с экрана ТВ линейке недешёвого, но всё же ширпотреба souliers, – если выражаться грубее, то «шузы». Голову прикрывала гражданская мичманка с «крабом», хитроумно образованным надписью Eclipse – «закат», как называется яхта Хомы Абрашевича;
Хома всем хорош – тоняга, широтой души – не скряга.
Столько яхт – а он ни стона? – В связях сила франкмасона!
Казалось, комплекциями, статью да и лицами оба директора не отличались, но гардеробом и манерой держаться – один во всём сдержан, другой не имел устойчивого рисунка поведения, мимикрируя под темперамент vis-a-vis.
Загар свидетельствовал, что машина – не место обитания, предпочитает кабинетной работе полевые условия и высоким широтам – низкие. Этот тёмный пигмент – признак крепкого организма – компенсировал бы молочную бледность партнёра, если бы отношения не были заочными. «Мореход» своим инструктажем напоминал речь вдохновенного визионера, собиравшегося построить если не межгалактическую станцию, то не менее её экспериментальной модели.
Выступал он перед аудиторией из двоих подчинённых.
Один, рыжий вихрастый качок, слушал речь заворожённо, мотая одобрительно головой и резюмируя направленным вверх указательным пальцем. Другой, какой-то несвежий, будто траченный многожёнством – на закате карьеры, скептически щурился и покряхтывал. Канотье, видавшее виды, теперь предъявляло претензию лучшим временам.
Ни у одной из вахтовых бригад никто инструмента, даже метизов, в руках не видывал, изощрённые шумы при этом, уже описанные выше в преамбуле, не смолкали в течение всего срока. Так или иначе, в стандартный срок трёх недель объект, с нэпманской причудой – на этот раз под звуки настоящего струнного квартета – был сдан. Правда, дату пришлось растянуть на два дня, для обоих хозяев бизнеса персонально – амбиции хоть в смету и не входят, стоят, как известно, немалых средств.
Что зачином так негоже, то и кончится же схоже.
Травмогенность нарратива
лишь смягчит сюжета диво!
Отголоски мениппеи —
чем навеяны, не смея
без иллюзий показать, —
как ни страшно – «приступать!»
«Кожа да кости» – таксидермическая мастерская, «Скупка лома и изделий из драгметаллов», и антреприза «ПОЛУСВЕТ OLAND’A». Некоторые предполагали, что апостроф – богемный изыск, скрывает R, и тогда имя героя французского эпоса было бы одноимённым театрику. Имела право, конечно, слабенькая версия, что пропущено политически сомнительное текущему времени имя президента Пятой республики – Francois; поговаривали, что entrepreneur – забубённый франкофил. Как столь разнонаправленные бизнесы расположились в одном «пупке» – так на профессиональном жаргоне называются объекты малого бизнеса, внедрившиеся в первые и цокольные этажи жилого фонда, – остаётся великой тайной находчивости nouveau riches (нуворишей).
Никогда бы не подумал, что антиклерикальная тематика XVIII века так притягательна для жителей пубертатного периода развития; в основном шли такие авторы, как Дидро, Монтескье, Вольтер, Рабле; не брезговали и Лабишем, легкомыслие – враг догматики – поддерживало доктринальную направленность варьете (variete). Энигматика такой популярности архаического репертуара частично раскрылась, когда прима по какой-то надобности нарушила условия секретности объекта культуры и показала сначала декольтированный бюст дородных кондиций – просто шары кегельбана, готовые катиться навстречу к изнывающему от вожделения строю болванов, чтобы разметать их силой женского начала – шехиной, как её называли древние евреи, из каковой уже французы, потворствуя национальному характеру, дистилляцией, как эссенцию для духов, выделили своё femme fatale – роковую женщину, – и замереть в удовлетворённом изнеможении (впрочем, грудь своего привычного места реально не покидала, только колыхалась так, что будто бы и покидала). Скрываясь уже за дверьми (успела-таки faire la cour – построить кому-то куры), продемонстрировала на бис в слегка раздвинутом занавесе подола завораживающий пример пластической культуры сцены – попыток остаться равнодушными к модели Тулуз-Лотрека не наблюдалось. Она в этот театральный вечер была в роли монахини одноимённой пьесы Дени Дидро; за глубокое проникновение в характер роли свои часто называли её Мэри Магдалиной, а не постоянным сценическим именем Аллег.