Когда чувственность во время действа возрастала до вожделения и ерза стирала бархат кресел, то после обноса зала напитками (all inclusive) той же парочкой подручных, что стала теперь капельдинерами по надобности момента, вдруг начали происходить дела чудные, конечно, без божественного участия (атеистический репертуар изгнал, можно сказать, волю Божью из стен местной Мельпомены). Напитки, что розово и голубо мерцали в полумраке, доставались соответственно половой принадлежности.
Зрители вдруг начали отделяться от кресел, теряя в весе до возможности свободно парить с шариками коктейлей. Так было весело ловить цветные сферики-сферушки ртом в этой фантастической взвеси – кто-то перепутал цвет и почувствовал ментальное преображение, не соответствующее привычному гендеру, всё шире, блаженно улыбаясь вдруг нахлынувшему зримому, бесформенному, муаровому счастью.
Как после этой сомнамбулической феерии зрители оказывались спящими дома, никто вразумительно поведать не мог, хотя похмелья не было. Только у некоторых проявлялись признаки отита, которые, впрочем, быстро проходили. Но откуда в памяти появилась карта города в отличном разрешении, оставалось загадкой; и на ней обозначенный красной линией кратчайший путь от дома до нового театра!
Теперь всё чаще можно было слышать то тут, то там: «Пойдём сегодня в “Оланда”?», «Что сегодня в “Оланде”?» – и уже фонетически слитно, омонимичным эхом: «в оланде», «вволанде», «воланде»…
Кроме сарафанного радио была организована довольно агрессивная реклама. Она представляла собой трос, натянутый над тротуаром. С него свешивалась кожаная маркиза с названием театра и текущей постановкой, едва не касаясь плеч, если высоки, и голов прочих прохожих. Всем приходилось нагибаться, даже карликам, чисто рефлекторно, как будто кланялись святыне. Некоторые роптали, но, встретившись взглядом с гражданином с недекоративными наколками, предпочитали ретироваться или взять у него же, заискивающе, билет на театральное представление.
Часто маркизу-занавес раздвигали, а Котобраз посредством гимнастической брахиации виртуозно замахивал на трос, держащий его, несмотря на то что был одет в яркое кимоно; конечно, не только расцветка могла осложнить трюк.
Теперь уже в роли ассистента Хмурый подбросил канатоходцу два больших веера для балансировки. Стоящий на тросе был похож как на порхающую экзотическую бабочку, так и на цветного воздушного змея, на расфранчённого бейсджампера. На змея и бабочку ещё указывала голово-кружительность прыжков, обескураживающих публику; коленца и па тоже отличались сложностью, ломающей представление об эмпирике.
После двойного сальто назад человека-кота лапы-ноги… – из-за неопределённого статуса назовём их членами – визуально для зрителей оказались в нескольких сантиметрах от опоры! Но драматического падения, к удивлению и радости, – может, кто-то и огорчился, игнорировать злорадства невозможно, ведь злорадство – это даже не оксюморон, – не состоялось; сам Гёте не о том же: «Часть силы той, которой чуждо благо, но зла её прося – наткнёшься на безжалостного скрягу»? Небольшой приставной шаг – с воздуха? – на трапецию. Тут антропоморфный будто преткнулся и затуманился, демонстрация левитации была явным любительством, импровизацией, конфузом, не предусмотренным заранее, потупленный взор и смущение, слишком даже, кажется, нарочитое, проступило краской сквозь пятнистый ворс метиса – но в чём состояла неловкость?
Ропот и аплодисменты, свист и улюлюканье, восторженные возгласы, через привычно скептический гундёж прорывалось и вербальное:
– У волосатого пугала случился кикс!
– Марионетка на помочах!
– Зевок, с кем не бывает?
Ему вторит:
– Хеджирование риска…
Контраргументом:
– Жиганщина!
– Азиатский недоделок!
Так антиномично, не без дисфемизмов, выраженное впечатление публики, с непредсказуемым развитием оного, заставило свернуть рекламное выступление. К тому же смена бизнеса на изящном поприще уже заканчивалась, и утром прибудет новая смена.
Работники появились ни поздно, ни рано, заняли, как всегда, своё рабочее пространство в соответствии со штатным расписанием: один – за столом с электронными весами и набором реактивов, другой нёс бремя оперативно уполномоченного работодателем по широкому кругу мелких обязанностей.
По общему впечатлению, вновь прибывшие решили оживить – нет, не чучела, это в тариф не входило – златозакупочный бизнес; тезаврация – не причуда скупости, а ресурсная база выживания.
Сам профессионализм пожилого скупщика, впрочем, не оставлял желать лучшего. Для разоблачения postiche (фальшивки) даже не было нужды прибегать к инструментарию: сенсорика бледных чутких пальцев бывшего «щипача» ловила до долей золотника, караты и скрупулы – единицы измерения «ювелирки», – переводя одни в другие, случаясь подменяя, исключительно добросовестно заблуждаясь, так как нрав имел вполне добрый; стремясь не отягощать сознание клиентуры ознакомлением с профессиональными сложностями добытых трудом навыков и педантизмом десятичных дробей, всё это уже после прикидочного способа прикусом ортопедического фарфора. Здоровячку несколько раз пришлось-таки выбрасывать из конторы злоупотребивших овеществлением драгоценного времени по постулату: «время – деньги».
Бизнес шёл ни шатко ни валко, было решено, что нужно привлечь новых клиентов вызывающе зрелищной акцией. Собственно, к ней уже всё было готово. Краска-золотянка оставалась с тех пор, когда ею покрасили спортивную гирю, служившую аттрактивным элементом и зримой весомой целью, к которой стремились совокупно коллеги, чтобы потом распилить – нет, слишком тяжёлая коннотация, – разукрупнить и реализовать индивидуальные бизнес-планы на жизнь.
Так, этой краской покрыли накачанное тело олимпионика, с плавками вместе. Встав на приступку, где уже была гиря, атлет стал принимать позы, в наиболее выгодном свете представлявшие узлы мускулатуры, скрученные плетельщицей-анатомией в шасгашё (макраме) эвокаторы. Зеваки, собравшиеся на представление, денег, как это, всем достоверно известно, практикуется в Европе, за выступление не бросали, глазели даром, но кто взыскует прибыли в начале миллионного дела – раскрутка сродни благотворительности.
Позы выглядели не так, чтоб можно было рассчитывать на победу среди профи, – забава скучающему глазу, прибыли ж придут тайком, частями и гуськом – по лучше всё и сразу. Стихийный амфитеатр ожидал кульминации, что после столь зрелищной разминки силач одолеет двухпудовый снаряд. Этого, к общему разочарованию, так и не произошло. Вероятно, тяжести были противопоказаны позвоночнику, когда-то в прошлом бодибилдер, видимо, не рассчитал сил и поплатился неполной работоспособностью. Был и, по всей видимости, психотравмирующий фактор – тик краской не закроешь. Публика и представление постепенно сошли на нет. Осталось ждать финансового эффекта.
Другой промысел, «Кожа да кости», угождал перверсиям, развиваясь своим неспешным, в соответствии с технологией зоомумифицирования, ходом. Звероловы тащили и тащили жертв своего витального эго, мужского дезертирства от семейной дисгармонии в мастерскую. Противная естественному ходу энтропии, детритогенезу (разложению), амбиция рождает тотемных монстров и помещает в жилище, превращающееся в шеол – обиталище мёртвых. Для мастерской трюизм «деньги не пахнут» – универсальный дезодорант, дезактиватор смрада; жильцам смежных квартир пришлось участвовать в процессе обонянием волонтёрски – без компенсаций.