«Коммандарии» я почувствовал любовь и сострадание к людям. Мне стало жаль моего соседа, и я решил обратиться к нему:
– Извините. Вы так грустны, могу ли я вам чем-либо помочь?
– Ах, нет, это моё обычное состояние. Жизнь так тяжела.
– Я из России, – нахальничал я, – а вы из какой страны?
– Я ирландец, – печально сказал он.
– Так давайте же выпьем за процветание наших стран.
После первого возлияния он слегка порозовел, и я продолжил наступление.
– Простите, я знаю, что у ирландцев есть конфликты с англичанами. – Я ступил на зыбкую почву. – Недавно в Белфасте прошли очередные теракты, и вообще из ОТенри я вынес вывод, что ирландцы – отчаянные драчуны и где ирландцы, там обязательно беспорядки.
Мой собеседник вдруг преобразился, в его глазах засверкали искры.
– Англичане угнетают мой народ! – с негодованием произнёс он. – Они пришельцы и завоеватели на нашей земле. Они не разрешают нам говорить на нашем древнем кельтском языке.
Английская пара уставилась на нас, и, чтобы избежать очередного ирландско-британского конфликта, я подлил в бокал моему собеседнику «Афродиты».
– Простите меня, – сменил я тему разговора, – а почему вы один? Вы женаты?
Скорбь и тоска вернулись в его глаза.
– Моя жена – алкоголичка, – доверительно, как близкому другу, сообщил он. – Она вот такая толстая, – он убедительно показал, – и я не могу ездить с ней за границу…
Я почувствовал, что ещё бокал «Коммандарии» – и безутешные ирландские слёзы прольются на мою грудь, и ещё раз сменил предмет нашей задушевной беседы.
– Позвольте мне представить мою жену… – Я оглянулся и не нашёл Люсю рядом. Она пересела в компанию американских бабушек и оживлённо беседовала с ними на международном языке жестов.
Вдохновлённые пополнением рядов американки стали красноречивыми знаками показывать официантам, что бутылки пусты и нужно бы добавить, но те засмущались, посовещались меж собой на своём птичьем языке и послали за руководством. Скоро пришла наш гид и на хорошем английском очень твёрдо произнесла, что, к сожалению, это невозможно, мы и так превысили лимит…
– Но если вам так понравились наши вина и напитки, то вы можете последовать за мной в наш магазин. Там наша продукция продаётся без торговой наценки, очень дёшево и её большой выбор.
Устоять не смог никто. Кроме англичан, удалившихся с надменно поднятыми подбородками. Покупали все помногу, и, чтобы не ударить в грязь лицом перед просвещённой Европой и Америкой, мы с Люсей затарились по полной программе. Люсю ограничивала только моя способность переносить тяжести в двух руках. Конечно, несколько бутылок «Коммандарии», конечно, «Афродита», конечно, бренди «Пять королей». Такие яркие этикетки! Такие волнующе-романтические названия. И так много у нас друзей в Москве, которых нужно будет угостить.
На выходе из магазина Люсю ждали обретённые американские подруги. Было трогательное прощание, и Люся учила их, что по православному канону нужно целоваться не по два, а по три раза.
Шли последние дни августа, через неделю начинался школьный учебный год. Пора уезжать домой, в Минск. Дедушка с бабушкой уехали, оставив здоровенную кучу щебня для дорожек в саду. Машина привезла щебёнку только вечером в воскресенье. Утром в понедельник соседи не поверили своим глазам. Два наших внука, которые отдыхали на даче уже пятое лето, вместо того чтобы гонять на велосипеде и вообще оторваться напоследок, взялись за лопаты и тачку и стали растаскивать щебёнку. Собралось и мелкое поголовье и недоверчиво уставилось на необычное зрелище. Вадька с соседней улицы робко попытался вмешаться: «Антон, а Антон! Давай на велосипеде…» Но Антоша только отмахнулся. И тут сработал эффект Тома Сойера: если Антон с Вовой так усердно занимаются этой, казалось бы, скучной работой, то в этом что-то есть! Мальчишки ринулись по домам, несли лопаты, лопатки и вёдра. Даже трёхлетняя внучка Анны Сергеевны прибежала за детским ведёрком и совочком: «Бабушка, там Антон…» К обеду работа была закончена, и Антон на кухне организовал каждому участнику по стаканчику горячей китайской лапши.
А рабочий порыв внуков объяснялся очень просто и прозаично. Бабушка Люся пообещала тридцать долларов на покупку крайне нужной им приставки к домашнему компьютеру, если щебёнка будет на дорожках.
Слева по берегу, на естественном склоне античного городища, амфитеатром обращённого к морю, были устроены сиденья, каменные и деревянные, а ниже, на самом берегу, – круглая площадка сцены. Именно там и должен был состояться концерт. Это традиция. В Лимасоле есть музыкальный и танцевальный народный коллектив, и регулярные бесплатные концерты для них – обычное, нормальное дело. Бескорыстное служение Мельпомене. К двум часам все места были заняты, а те, кому не досталось мест, стояли и просто полулежали на пляжных подстилках. Вскоре подъехал автобус, высыпали артисты, и действо началось.
Звучный баритон с лёгкой хрипотцой вполголоса начал рассказывать о чём-то задушевном. Гибкую незнакомую мелодию вели оркестранты с бузуки, похожими на мандолины, им вторили дудки, похожие на кларнеты, и чёткий такт негромко вели маленькие длинные барабанчики. Баритон умолк на низкой ноте, и вступил хор. Голоса звучали тревожно, они переговаривались, гортанно перекликались. Снова зазвучал голос певца, он окреп, в нём появилась надежда. На этот раз хористы ответили ему гневно и воинственно. Шёл диалог: вопрос – ответ – и снова вопрос. С каждым новым вступлением баритон звучал всё громче, он торжествовал, поднимаясь в высоких нотах, и всё более торжествующе вторил ему хор. Песня оборвалась на высокой ноте, и наступила тишина, наполненная негромким шелестом морских волн. Потом на сцену вышла немолодая певица. Её голос, гибкий, странно переливчатый, с горловыми пассажами, жаловался на одиночество, молил о помощи. Как птица над морем, он взмывал на высоких нотах и опускался вниз. И вдруг негромко, будто издалека, ей ответил голос певца. Они словно шли навстречу, поддерживая друг друга и наполняясь радостью встречи.
Мы аплодировали восторженно, но артисты словно не замечали своих слушателей. Они не объявляли следующий номер и не раскланивались на наши овации.
Они служили Мельпомене, античной покровительнице искусств и матери всех муз.
Певцов сменяли танцоры. Крестьяне и крестьянки в ярких нарядах весело кружились в обаятельно-наивных сельских танцах. Это был удивительный праздник музыки и танца, где декорациями служили море и небо, одинаково голубые, сливавшиеся далеко-далеко на горизонте. И вдруг… пронзительно-резко засвистели, запели дудки и флейты, сухую чёткую дробь рассыпали боевые барабаны, и на сцену вышли четверо. Они были одеты, по нашим представлениям, комично. Короткие белые плиссированные балетные юбочки, белые панталоны, переходящие в белые же чулки. На ногах – туфли с загнутыми вверх носками, украшенные крупными шутовскими белыми помпонами. На белые рубашки наброшены чёрные короткие безрукавки; чёрные чепцы над молодыми усатыми лицами. Они положили руки друг другу на плечи и пустились в огненную пляску. Они подпрыгивали на месте и выделывали ногами балетные па. Это показалось бы смешным, если бы не жгучая энергия танцоров. Это была пляска воинов. Они вернулись с поля боя, где победили всех своих врагов, и вот теперь плечом к плечу радостно праздновали победу. Мы вскочили на ноги и хлопали в ритм танца.
Пляска закончилась, и танцоры поклонились нам в благодарность за участие в этом торжестве. Потом все они быстро и ловко погрузились в автобус и уехали, а мы долго не могли разойтись, вновь и вновь восхищаясь увиденным и услышанным, таким экзотичным, таким непохожим на наши прежние впечатления.
От Лимасола до Никосии – около пятидесяти километров. Автобус шёл среди сухих, выжженных гор, кое-где на террасах лепились белые игрушечные домики. Потом горы расступались, и мы опускались в виноградные долины. Закончилось лето, собран урожай, виноградные лозы отдыхают от бремени гроздьев, в полусне готовятся к зимнему сну, чтобы проснуться весной. И вновь повторится вечный круговорот жизни. Кипрские крестьяне с задубелыми, тёмными от солнца лицами сидели на скамьях у домов, сложив на коленях натруженные руки.
Никосия непохожа на другие европейские столицы, она и не стремится стать таковой. На нешироких улочках – бесчисленные магазинчики и лавочки, торгующие различной сувенирной дребеденью: блюда и блюдца с древнегреческими героями, сплетшимися в борьбе, с дискоболами и ликами Афины Паллады. Полотенца с вязью греческого орнамента, греческие боги, богини и герои, застывшие в статуэтках и барельефах, амфоры всех размеров и морские раковины – снежно-белые, с розовыми переливами, упоительно красивые. И маленькие кофейни, демократично выходящие прямо на улицы. За столиками киприоты-греки, перед каждым – крохотная чашечка кофе и большой высокий стакан воды. По-видимому, они сидят здесь за столиками уже очень давно и будут сидеть ещё долго, им не нужно идти на работу, лаяться с подрядчиками и бригадирами монтажников, врать на нудных строительных оперативках, закрывать наряды и процентовки – с завистью подумал я.
Мимо нас двигалась очередная экскурсионно-туристическая группа. Датчане или норвежцы в шортах, с жилистыми ногами, обутыми в массивные кроссовки, увешанные камерами и фотоаппаратами, толкаясь, семенили за очкастой тощей провожатой. Она бодро шла впереди, время от времени поворачиваясь лицом к преследователям, с профессиональной ловкостью пятилась вперёд спиной, не сбавляя хода, и громко вещала на английском об истории, о древностях и достопримечательностях кипрской столицы. Мы пристроились в хвост и слушали о том, что если у нас останется время, то мы с вами обязательно посетим замок Колосси и собор Святой Софии. А пока – forwards!
Мы шли по улице, слушая уличных музыкантов и любуясь уличными паяцами-жонглёрами. Вдруг улица закончилась, упёршись в стену. Прямо поперёк безмятежной и неторопливой жизни. Эта стена была чем-то инородным, безобразным, лишним. Шрамом, разрезающим эту страну, немного безалаберную, по-южному слегка ленивую, по-южному добрую и безмятежную, на две половины. В 1974 году, после мятежа