Историю с Ревковым Егорыч знал. Лепёшкин добился его ареста и убил, протащив за автомобилем с верёвкой на шее, всего лишь ради глупого доноса. Дескать, вроде бы кто-то видел, как Ревков на рынке золотые пятирублёвки менял на муку. Глупее выдумки в отношении практически бесполого, послушного и неразвитого кустаря, промышлявшего изготовлением плетёных корзинок, придумать было трудно.
После пары месяцев царской камеры, куда он угодил за компанию, Ревков панически боялся всяких властей и не осмеливался спорить даже с дворниками. Понятно, что никакого богатства у Филиппа Ревкова никогда не было и быть не могло, а попадись ему в руки золотые пятирублёвки, он бы умер от страха, но не пошёл с ними в людное место.
Уж на что Скальченко ненавидел всяких разных беспозвоночных человеческого рода, но случай с Ревковым вызывал в нём совершенно искреннее негодование. Нет, он не жалел бедолагу, павшего жертвой ошибки. Он видел здесь вопиющий факт непрофессионализма, когда в алчном ослеплении не хотят признавать очевидное.
– Раз вы всё отлично понимаете, милейший Платон Анисимович, вот вас и заметили, – от толстой кожи Лепёшкина всякие намёки отскакивали как шарики для пинг-понга. – Я всегда знал, что вас повысят, что недолго вы у себя в деревне задержитесь. Если таких людей не ценить, как вы, золотой вы наш Платон Анисимович, то кого ж и ценить тогда?!
Понимая, что из этой лицемерной ваты «дорогих», «милых» и «золотых» на чужом поле никогда не
выкарабкаться, Скальченко с некоторым неудовольствием откинулся на спинку кресла, раздумывая, вставать ему или нет. Решил не вставать. Повертел в руке карандаш:
– Ладно. Хватит соплей. Все мы друг друга знаем, так что обойдёмся без детских любезностей. А если я говорю, что второго Ревкова при мне не будет, то так тому и быть!
Егорыч с готовностью согласился, чтобы не брать вторично для просмотра русскоязычную газетёнку «За Родину»:
– Мы внимательно слушаем, господин обер-фельдфебель.
От сухой, официальной речи было как-то спокойнее, ловчее. Не нужно было душу напрягать, терзать её разными личными подтекстами. Для Скальченко же такое обращение лишний раз подчеркнуло субординацию, то, что вьюн Лепёшкин – всего лишь его подчинённый и не более. Лепёшкин от подобной «преданности долгу и делу» лишь ещё очаровательнее улыбнулся, но ничего не сказал. Только подумал: «Похоже, и с малым спиртику не попьёшь, ишь, как из себя спеца строит».
– В таком случае мне требуется к завтрашнему утру подробный отчёт по контингенту Идрицкого лагеря. – Скальченко и сам не горел желанием долго общаться с Лепёшкиным. – Подробности пока говорить не буду, но нам нужно десять-пятнадцать крепких ребят, не засвеченных пока на немецкой службе. Или засвеченных не слишком. Ich wunsche Ihnen gute Unterhaltung!
«Какое настроение сбили, дурни! Не дали вдоволь порадоваться», – с грустью прищурился Скальченко, наблюдая, как подчинённые выходят в коридор и их шаги удаляются, затихая постепенно на деревянной лестнице. Впрочем, радоваться было некогда. Великая Германия ждёт от него подвигов. Он создаст лучший диверсионный отряд на всём фронте. Он не задержится здесь, в провинциальной дыре, нет, не задержится!
Успокоенный Платон Анисимович уверенным жестом достаёт из сейфа, стоящего у него возле стола, папку с агентурой и углубляется в чтение, пытаясь составить обо всех персонажах собственное мнение, о слабых и сильных сторонах каждого, кто есть у них на примете. Скальченко пригладил ёжик седеющих волос: майор Шприх, без сомнения, будет им доволен. Спать? Непозволительная роскошь! Отдыхать? Потом! Повышение окрылило Скальченко, он убедился, что находится на правильном пути.
Зато по-настоящему забеспокоился Лепёшкин. Ему совсем не улыбалось всю жизнь подчинять работе. Сегодня, например, по случаю первого дня совместной службы он ожидал изрядного выпивона с бабами и дружками из уголовных. И вдруг этакое сухое обращение, без шуточек-прибауточек, без раскачки.
Мефодий Пантелеевич спросил, чуть только они с Егорычем вышли во двор:
– Послушай, паренёк, а что наш начальник по-немецки сказал?
– Ты чего, язык не понимаешь? – удивился Егорыч. – Совсем ничего?
Лепёшкин поморщился, хотя и сейчас не убрал с лица свою дурацкую улыбку, напоминавшую маску:
– Вот молодёжь пошла! Я ему конкретный вопрос задаю, а он куражиться начинает, над старым дядькой превосходство показывает. Думает себе: отжил ты, Лепёшкин, никуда уже не годишься, выстарился.
От паточного, липкого голоса Лепёшкина Егорыча обволакивает каким-то неприятным туманом. Он вдруг ловит себя на ощущении, что не слышит слов полицая, они текут мимо его сознания в каком-то параллельном пространстве. Сделав над собой усилие, Егорыч вырывается из затхлого гипнотического кокона, решив говорить односложно и по существу, не утомляя полутонами и интеллектуальной игрой:
– Господин Скальченко пожелал нам приятно провести время.
Лепёшкин недоверчиво останавливается прямо на тропинке к конюшне военного городка, где сейчас располагался лагерь военнопленных:
– Чего, именно так и сказал? В смысле про приятное время?
– Ну да.
Когда до Лепёшкина доходит смысл сказанного, он начинает особенно заливисто смеяться, чуть ли не разрывая рот в уродливой гримасе. Его искренне забавляет маленькая победа Скальченко, одержанная над ним. Вероятно, он уже начал прокручивать в голове варианты возможной мести и свою ответную фразу. Вот только без знания языка достойный ответ всё никак не складывается.
Подготовка диверсионной группы из числа советских военнопленных была практически завершена, когда однажды Скальченко отменил все занятия и с таинственным видом объявил, гордо раскачиваясь на сапогах с носка на пятку:
– Мне удалось добиться выезда в Псков на 30 апреля. Майор разрешил нам лично присутствовать на встрече с генералом Власовым.
Лепёшкин вполголоса хмыкнул, но решил не говорить вслух свои мысли о том, что, чем по дорогам мотаться, лучше бы пару отгулов предоставили. У Мефодия Пантелеевича в последнее время нарисовалась очередная зазноба, курчавая и бойкая Светка, которая перешла ему как трофей от убитого партизанами немецкого лейтенанта, и какие-либо долгие отъезды ему вовсе были не нужны. Без подарков и постоянного пригляда восемнадцатилетнюю Светку вполне могли бы переманить к себе другие – только волю дай.
Скальченко словно расслышал мысли Лепёшкина. Он сел за стол, явно огорчённый тем, что его радость не все спешат с ним делить, пошевелил бумагами, переложил с места на место пару химических карандашей и решил сделать вид, что ничего не заметил:
– Мы выезжаем завтра с рассветом. Призываю отнестись к этой поездке со всей серьёзностью, так как Власов сейчас набирает силу, наверняка не сам по себе, а с ведома немецкого командования. В марте он выступал в Могилёве и Бобруйске, а сейчас уже был в Риге и Печорах. Думаю, что именно Власов возглавит скоро Русскую народную армию. Боярский и Сахаров – люди надёжные, но раскаявшийся советский генерал в пропагандистской работе будет полезнее.
Лепёшкин собрался было хмыкнуть второй раз, но его потуги вовремя разглядел Егорыч и опередил ситуацию вопросом:
– Платон Анисимович, я ничего не имею против генерала, но всё равно ведь им управляют немцы. А для нас, военных людей, наверное, без разницы, кто там сейчас заправляет пропагандой для красных.
Скальченко понравилась реплика Егорыча. Он снова встал из-за стола и, победно взглянув на Лепёшкина (видишь, не все думают только о пьянке и бабах!), заметил:
– Власов, сынок, – это не очередной пропагандист. Его готовят не листовки для передовых сочинять, а для чего-то побольше. Василий Фёдорович Малышкин вот – тоже генерал и к немцам перешёл раньше, но это другая фигура. Я тоже не всё знаю, но уж больно много рядом с Власовым чинов из СС.
– Его продвигают СС?
Очередной вопрос Егорыча выводил разговор на совсем не безопасную и даже вредную для их провинциальной работы глубину, поэтому Скальченко не без внутренней борьбы победил в себе желание поговорить о приятной теме и решил закругляться:
– Подготовьте для завтрашней встречи с генералом парочку наших лучших людей.
– Только парочку?
Скальченко улыбнулся:
– Генерала нужно уважить, может быть, он будущий глава России, но все козыри никогда не раскрывают – раз. А во-вторых, за наши дела нам отчитываться, ты это верно, сынок, подметил, не перед Русским освободительным комитетом (формулировка-то какая, прости господи!), а перед абвером. Все свободны.
Выйдя от Скальченко, Егорыч, пожалуй, впервые задумался о генерале Власове. Нет, конечно же, фамилию эту он слышал, но до последнего времени, признаться, не относился к ней всерьёз – так, очередной перебежчик из слабаков. Внимание к Власову его начальника поначалу удивило Егорыча, а потом постепенно оформилось в понимание: немцы неспроста играются с генералом. Более того, вряд ли Скальченко говорил сейчас с ними по своей инициативе. Наверняка массовку для Власова собирают с ведома как майора Шприха, так и псковских офицеров.
В голове впервые мелькнула шальная мысль: а может, убить генерала Власова, взять и убить? Нет человека – нет и проблемы со всякими освободительными комитетами и народными армиями. Может, правда – взять и убить завтра?
На улице не по-весеннему знобко. Егорыч ёжится и размышляет, как бы своей сестре Тоне, связной, торгующей на базаре картошкой под именем Нина, поскорее передать известие про поездку в Псков. Интерес Скальченко к бестолковому генералу возбуждает, немцы определённо имеют на него какие-то резоны.
– Пскова мне этого ещё не хватало, – сокрушённо вздыхает Лепёшкин, закуривая толстую смачную самокрутку.
Никуда ехать ему не хочется, но чем меньше подобного желания у Мефодия Пантелеевича, тем сильнее рвётся в путь Егорыч.
Он уже видит, как выхватывает пистолет и расстреливает генерала прямо на виду у всей его свиты. Конечно, его, простого полицая, до высокого тела не допустят, но меткая пуля сократит все расстояния. Егорыч мечтает наяву, предчувствуя по-настоящему большое дело, и даже лёгкая улыбка вдруг трогает его губы.