И не было наших следов на песке…
Приближение к Килиманджаро
Мы вышли в полночь из лагеря на высоте четыре с половиной тысячи метров, где несколько часов пробовали отдыхать. До рассвета нам предстояло достичь почти шестикилометрового пика Африки Килиманджаро.
Нас было шестеро и трое проводников.
Я цеплялся взглядом за ботинки впереди идущего и думал. Разбирался в своих ощущениях.
Я выпил две таблетки анальгина, и вопреки чудовищному ветру голова не болела.
Я выпил аспирин и не боялся судорог от загустения крови.
Я надел на себя всю одежду, чтобы не мёрзнуть.
Я отдал проводнику последний полуторакилограммовый рюкзак с фотоаппаратами, потому что не мог нести даже его.
Почему же мне так хреново?
Эта мысль вяло долбила темечко изнутри, пока я рассматривал осыпающиеся струйки мёрзлого песка из-под ног впереди идущего.
Была ещё одна мысль.
Которая не находила ответа уже четвёртые сутки: что я тут делаю?
Первые два дня мы шли сквозь джунгли и тропический дождь. Вода лилась с неба, струилась маленькими водопадами между деревьев, превращая в ручьи дорожки. Просачивалась сквозь капюшоны и накидки.
На четырёх километрах мы пошли сквозь облака. Когда я раздвигал туман рукой, за кончиками пальцев тянулся инверсионный след.
Ответа, зачем я тут, не было.
Вчера на привале ко мне пришла мышка. Мои усталые колени не гнулись для корточек, и я уселся в стороне от всех прямо на землю и прислонился спиной к камню. Мышка выползла из-под этого камня и посмотрела на меня, ничуть не опасаясь. Я поделился с ней варёным яйцом и сфотографировал. Здесь, за облаками, все звери – братья.
Мы останавливались каждый раз, когда кто-то просил о привале.
Тропа вверх вилась среди камней, и на один из них я присел в одну из таких остановок.
Ноги тут же замёрзли. И этот холод был мерзкий.
Потом начал мёрзнуть копчик. И этот холод уже был приятным.
Глаза закрылись, отодвинув все звуки куда-то далеко.
И ко мне приблизилось что-то массивное и безмолвное.
Мне больше не нужно было открывать глаза.
Потому что за пологом глухой тишины не осталось больше забот. Никаких.
Ни здесь, ни далеко внизу.
И я нашёл все ответы сразу.
Я понял, зачем я здесь.
Я понял, кто подошёл ко мне.
Теперь я знаю, КАК ОНА приходит.
Что Смерть – это всего лишь сладкий сон.
Настолько сладкий, что уже незачем открывать глаза.
Это просветление сбросило меня с камня: I can not stay here. И пошёл вперёд, и кто-то последовал за мной, и больше мы не останавливались.
В шесть утра я стоял на четвереньках на гребне, бодал красную предрассветную землю, слушал неожиданную тишину и не хотел слышать, что осталось всего восемьсот метров до пика.
Потом были вечный снег и наши зелёные тени на нём.
Был вечный лёд, затейливо оплетавший камни.
Я видел рассвет на крыше мира.
И улыбался в объектив.
Спустившись в Москву, я нашёл «Снега Килиманджаро» Хемингуэя и прочёл там: «Смерть приблизилась к палатке и стояла за самым пологом, урча, как гиена».
Фонетический этюд
Это так необычно.
Шопен делает ночной город за окном машины неслышным…
Я знаю…
Вдруг знаю…
Что ты такая непостижимая в светящейся башне высоко… ждёшь меня… в тишине…
Думаешь «о покормить»…
Косишься на неразобранную постель…
И темнеющие бутылки в глубине бара.
Я не просто так лезу сквозь пробки…
Я еду к тебе!
Чтобы увидеть твои пытливые глаза: «Всё в порядке?».
Наши окна высоко… тёмные.
Сейчас я увижу огни небоскрёбов «Сити» у тебя за спиной – «Да, в порядке».
И задохнусь от мысли, от фразы: «Я люблю тебя».
Я… ТЕБЯ…
Зелёный огонёк входящего звонка.
Сейчас я услышу звук твоего голоса!
«Привет, я только с работы – купила мяса на неделю. Встреть меня у метро, пожалуйста, – руки отваливаются».
Дед
Дед стоял в вагоне метро и смотрел вниз, на носки своих новых коричневых туфель. Туфли были неуместны сейчас, в начале жаркого лета. Но деду они нравились…
Он держал в правой руке саквояж, каких уже не делают, а левой ухватился за вертикальный поручень. До верхнего горизонтального дед просто не доставал.
И сейчас он любовался своими туфлями и думал, что всё здесь на нём неуместно и неказисто. И старые джинсы, треснувшие сегодня утром по шву. И жилетка, скрывавшая несвежую потёртую рубаху. Кепку спрятать в саквояж он догадался слишком поздно, и седые редкие волосы на голове стояли дыбом от пота. «Скорей бы назад, на дачу», – подумал дед. Все свои дела в Москве он уже сделал «по холодку». А там, на даче, не так жарко.
Двери открылись и закрылись, впустив толпу народа. Деда толкнули, оторвали от поручня. Он бестолково переступил туда-сюда, спасая начищенные туфли, и…
На обнажённой икре незнакомки ускользала вверх чёткой геометрией «татушка». Дед проследил её до бедра, прикрытого полупрозрачным подолом, поднял глаза и обнаружил, что уже не держится. Он пошарил рукой в воздухе, но свободного места на поручне не было. Дед широко раскрыл глаза и приготовился, падая, хвататься за девушку. Она была значительно выше деда, стояла к нему спиной и, видимо, совершенно его не замечала. На деда давно уже не обращали внимания женщины. Как уши волосами стали зарастать, равнодушно отметил про себя дед. И снова приготовился падать… И хвататься…
Но поезд притормозил мягко, дед не упал, а девушка переступила с ноги на ногу и подняла руку по поручню выше. Приоткрылась белизна её подмышки.
Дед обрадовался и дотянулся до поручня. Ему пришлось почти обнять незнакомку. Его нос почти уткнулся в эту нежную полоску кожи, вдохнул её запах… Дед зажмурился…
Его голова закружилась… Он больше не переступал ногами в такт поезду, не открывал глаза, боясь, что наваждение исчезнет, и не шевелился… И даже не думал… Дед дышал девушкой…
Он лица-то её не видел, только татуировку на ноге и… запах…
Двери открылись и закрылись. Народу в вагоне стало меньше…
Дед уже давно проехал свою станцию… с вокзалом… с дорогой на дачу…
Потом снова открылись и закрылись двери… Вокруг них стало совсем свободно, и поручни тоже освободились…
Вокруг остались только улыбки…
Портофино
Едва за китайскими туристами звякнула дверь, Инна тяжело опустилась на стул и заглянула в кассу. Жалкие пять евро. Мятые. Зачем им понадобился магнитик в магазине дорогих аксессуаров? Разменять крупные купюры? Девушка захлопнула кассу – ещё один «дзинь»! Прерывисто, со стоном выдохнула и украдкой сняла туфли. Лодыжки ещё не начали отекать, но уже гудели. Ноги за ночь выспаться не успели. А впереди длинный и тяжёлый рабочий день!
Торговый зал располагался довольно высоко над землёй во избежание наводнений, а открытая маркиза надёжно прикрывала витрину от солнца. Поэтому Инна в окне могла видеть лишь кусок мостовой, где иногда мелькали машины. А буквально в метре начинался мир роскоши и неги, солнца и вина, музыки и ярких нарядов, шумели машины на набережной, и гудела толпа на променаде. Курортный городок Портофино.
Престарелая хозяйка-итальянка жалела Инну, но объявления «ищу персонал» висели повсюду. Дорогой курорт вовсе не гарантировал высоких зарплат, и потому гастарбайтеры в этом сезоне избегали итальянскую Ривьеру.
Инна убедилась, что хозяйка в видеокамере не видит её босых ног, и зажмурилась. Ну пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста, Боже, пошли мне настоящего богатого покупателя! Из-за гудения кондиционера продавщица не расслышала, как у двери остановилась машина. Колокольчик над дверью обозначил посетителя, и Инна увидела клиентку.
Длинноволосая девушка с солнцезащитными очками на голове вместо обруча, поддерживающего волосы, обернулась в дверях и окончила фразу:
– Он не должен был так говорить!
На посетительнице – короткая белая майка и тёмные лосины с прозрачными вставками на бёдрах, обычно в таких ходят в спортзал. И, конечно, кроссовки. Идя по ступенькам, девушка специально для своего спутника приподнималась на носках, чтобы попа выглядела аппетитнее.
Инна краешком рта скривилась и вдела ноги в туфли.
Стройный, с благородной сединой покупатель, одетый в коричневый в неяркую клетку пиджак из тонкой шерсти и розовую рубашку с шейным платком, стоя в дверях, проводил внимательным взглядом попку спутницы и только потом вошёл.
«Любая его тряпка стоит дороже моей зарплаты за сезон», – оценила Инна намётанным глазом. Разве что кроме мокасин, довольно поношенных.
Она приготовилась продавать, вышла из-за прилавка и вдохнула тонкий аромат мужского парфюма. Так пахнут наследственные деньги.
– Здравствуйте! Я могу вам помочь?
Ей не ответили. Русские. Девушка сместилась к ближайшей витрине:
– Ой, какая прелесть!
«Папик» посмотрел на Инну отсутствующим удивлённым взглядом – так поутру улыбаются солнышку на небе – и проследовал за подругой.
– Можно? – Девушка, не дожидаясь согласия Инны, схватила длинную нитку бус, чтобы надеть на шею, высоко подняла руки, задрав и без того короткую майку, продемонстрировала голый пупок.
Повертевшись перед зеркалом, покупательница положила бусы на место и шагнула к следующему стеллажу. Присмотрелась, поставила ногу на носок так, чтобы тонкое бедро изящно вытянулось. Инна скосила глаза на мужчину. «Папик» не дышал и не замечал стоптанной подошвы у кроссовок спутницы.
– Вот это вещь! – Девушка взвесила на ладони похожую на булыжник фигурку бегемота, выточенную из цельного куска чёрного дерева.
Уже без бегемота она обошла продавщицу и «папика» и перегнулась через прилавок с кассой, будто захотела что-то рассмотреть вблизи. Круглая попка красиво выпятилась, кружевные трусики чётко обозначились, и «папик» выразительно сглотнул. Наткнулся на взгляд продавщицы и смутился, впрочем, самую малость, не краснея.