Потом их послали в Сталинград, где дядя Сеня познакомился с дядей Пашей. Всех зэков зачислили в одну роту, а командиром как раз и был дядя Паша. Утюга назначили старшиной роты, и в одном из боёв в Сталинграде он геройски погиб, прыгнув на пулемёт, который спрятался в развалинах дома. Первые пули попали в Утюга, но он сумел в последние мгновения пробежать метров десять до немца и кинулся на него, весь прошитый немецкими пулями. Пулемётчика он, конечно, не задушил, но огонь прекратил, и это спасло роту от полного уничтожения. Подоспевший дядя Сеня одним выстрелом в горло убил немца, но Утюга спасти не удалось. Двенадцать пуль из немецкого пулемёта не оставили шансов выжить. А оружие это дядя Сеня забрал себе, и всю войну с ним воевал, и дошёл с ним от Сталинграда до Берлина, и всё в штрафбате с трофеем, который он ласково называл утюжком, и гладил он фашистов из него регулярно, слава богу, что трофейных патронов хватало.
Генерал махнул рукой и сказал:
– Ладно, разрешаю.
– А разрешите и мне? – вдруг стали кричать штраф-батовцы.
Генерал не ожидал такого поворота. Но потом махнул рукой. Так штрафная рота осталась штрафной в полном составе, не считая убитых и раненых.
Потом, уже после войны, он с дядей Пашей поселился в городе Кентау и жил, конечно, не в ладу с законами, но урки, которые были под его командой, никогда не выдавали его, да оно и понятно. Лучше тюрьма, чем воровское перо. Из тюрьмы рано или поздно выйдешь, а вот с воровского пера слезть вряд ли удастся. Дела они крутили с дядей Пашей криминальные и сбывали всё через его магазин. Дядю Пашу он всегда называл коротким и уважительным словом «командир». А малолетнего Колю Бурмистрова учил, как вести себя в тюрьме, если, не дай бог, он в неё попадёт. Жена дяди Паши, тётя Наташа, ругала дядю Сеню. «Чему ты ребёнка учишь, урка поганый?» – говорила она ему. Но дядя Сеня не обижался и всегда говорил ей в ответ: «От тюрьмы и от сумы никогда не зарекайся». Но больше всего Кольке Бурмистрову нравилось, когда дядя Сеня и дядя Паша, обсудив дела, садились за стол, дядя Сеня брал гитару и пел свои песни, иногда блатные, но больше военные. И была у него любимая – «Штрафные батальоны» Высоцкого, который тогда был под запретом. И одни слова брали за детскую душу: «Если не поймаешь в грудь свинец – медаль получишь за отвагу». И потом эти страшные слова: «Всего лишь час до самых главных дел: кому – до ордена, ну а кому – до “вышки”». И на его новеньком чёрном отутюженном пиджаке висели медаль «За отвагу» и орден Красной Звезды, а сверху – пять нашивок за ранения, два лёгких и три тяжёлых.
– Слышь, Сеня, я как-то иду, а участковый, капитан Воронов, тебе честь отдаёт? – спросил дядя Паша.
– Да понимаешь, командир, капитан Воронов, конечно, знает, что я урка конченый и тюрьма по мне плачет, он не мне честь отдаёт, а орденам кланяется. Как говорится, нам не кричать «ура» и не писать «считайте коммунистом», – ответил ему дядя Сеня.
– Ну что ж, Андрей Викторович, ваш удар, – сказал один майор другому.
Андрей Викторович тщательно прицелился и ударил шаром номер 13 в шар номер 3. Шар номер 3 в лузу не попал, а прокатился по зелёному полю бильярдного стола, словно время по жизни, потом ударился о борт и влетел в противоположную лузу с ходу.
20 октября 2010 года, Москва
Бурмистров сидел в интернете, на сайте «Одноклассники», как вдруг на него вышел какой-то американец по фамилии Асулян и имени Давид. Бурмистров вглядывался в его фотографию, и где-то в глубине памяти он узнавал знакомые черты. Но кто это и где Бурмистров видел эти печальные глаза и эти густые брови, он никак не мог вспомнить. Между тем незнакомец вышел на связь и спросил: «Вы Николай Бурмистров? Я вас давно искал. Вы когда-то жили в городе Кентау, и я с вами играл в доме у дяди Паши и дяди Сени. Я тот маленький Давид. А помните моего дедушку Додика, как он с нами играл в игру “Чиндыр, пындыр, запупындр”?»
И память словно ожила яркими пазлами воспоминаний, и детская память, словно яркая звёздочка, падающая с небес, озарила эти пазлы. Николай Бурмистров вдруг вспомнил, как однажды играл во дворе со своим младшим братом и к ним привезли маленького армянского мальчика, которого звали Давид. Маленький мальчик плакал и бился в истерике. Он кричал: «Хочу домой, к дедушке Додику и маме!» Привёз его дядя Сеня с каким-то другом по кличке Штрих. Они его не слушали, просто сказали: «Мы вам кореша привезли, поиграйте пока с ним. А потом идите обедать». Потом и дядя Сеня, и его друг Штрих ушли. Маленький армянский мальчик поначалу не играл ни с Колькой Бурмистровым, ни с его братом Вовкой – просто сидел и грустно смотрел на дорогу. Ел он неохотно, как говорят, без аппетита. А на вопрос Кольки Бурмистрова, как он здесь оказался, ответил довольно странно:
– Меня дедушка в карты проиграл.
– Как это, в карты? Мы с братаном играем в карты на щелобаны, но на людей разве можно играть? – спросил его Колька Бурмистров.
– Ну раз меня проиграл мой дедушка Додик, значит, можно, – ответил ему маленький мальчик Давид.
Через два дня в гости к дяде Сене пришёл дедушка Давида, которого и правда звали как-то странно – дедушка Додик. Он сперва пошёл с дядей Сеней в сарай. А тем временем Колька с младшим братишкой Вовкой быстро забрались на чердак сарая и стали за ними подсматривать. На детском языке это была простая игра, которая называлась «игра в шпионов». Но увиденное через щели в потолке сарая навсегда врезалось в память, как метеорит врезается в землю. Первый раз в жизни Колька Бурмистров увидел настоящий пистолет ТТ, чёрный, громадный, весь покрытый маслом, и услышал слова, которые говорил дядя Сеня дедушке Додику:
– Скачок на Сбербанк – дело серьёзное, вот тебе волы-на и маслят шестнадцать штук, должно хватить на двух инкассаторов. Приносишь пятнадцать штук – и свободен, и внука можешь забрать сразу. Как говорится, деньги вперёд. Ты парень фартовый, а то, что на дело берёшь своих двух родственников, – это правильно: родственники, если что, не продадут тебя краснопёрым.
Потом он достал пистолет и патроны и отдал их дедушке Додику.
– А с внуком поиграть можно? – спросил его дедушка Додик.
– Можно, но только три часа и ни минуты больше, за ним придёт Штрих, и чтобы было без соплей! – сказал ему дядя Сеня.
Колька и Вовка Бурмистровы быстро спустились с чердака, так что ни дядя Сеня, ни дедушка Додик не заметили. Потом дедушка Додик играл с тремя пацанами в свои незабываемые игры. «Чиндыр, пындыр, запупындр!» – говорил он и ловко подкладывал под подушку маленькие шоколадки и конфеты. Эта игра осталась в памяти Николая Бурмистрова навсегда. Уже потом, когда у Николая появились свои дети и внуки, он играл с ними в игры дедушки Додика: в «чиндыр, пындыр, запупындр», в «красавицу», «небо упало» и так далее. Большой он выдумщик был, дедушка. Помнил Николай Бурмистров и то, как плакал Давид, когда уходил дедушка Додик. Он плакал, цеплялся за ноги дедушки, но дядя Штрих был неумолим, просто отрывал его от дедушки Додика, не обращая внимания на истерики и плач.
Помнил Николай Бурмистров и то, как однажды вечером вернулся дедушка Додик – он просто шатался от боли и пах йодом, бинтами и кровью. В жизни Бурмистрова было всякое, но этот запах боли он запомнил на всю оставшуюся жизнь. Дедушка Додик принёс какие-то большие сумки и положил их в сарае. Потом пришёл дядя Сеня. Колька и Вовка Бурмистровы, как всегда, шпионили. Колька слышал и видел, как дядя Сеня сказал дедушке Додику:
– Сколько капусты накосил?
– Да сорок три штуки с копейками, – ответил ему дедушка Додик.
– А племянники твои где, Самвел и Артур? – спросил его дядя Сеня.
– Их обоих завалили инкассаторы, меня ранили, но я ушёл и капусту приволок, – ответил ему дедушка Додик.
– Значит, так, мне лишних бабок не надо. Завтра твоего внука Давида отвезу к матери в Алма-Ату, и будем платить по двести рублей каждый месяц до совершеннолетия твоего внука его матери, сам понимаешь, если все бабки твоей дочке отдать, краснопёрые вмиг всё заберут и ещё ей припишут соучастие. А слово моё, вора в законе, оно твёрже алмаза. Вот тебе ещё маслят, волына у тебя есть, и давай двигай, а то ты ещё хвоста краснопёрого приведёшь.
Дедушка Додик пошёл прощаться со своим внуком. Шпионы Колька и Вовка быстро спустились с чердака сарая по лестнице и стали смотреть, как дедушка Додик прощается с Давидом. Он уже не играл с ним в свои «чиндыры, пындыры, запупындры», а просто стоял и обнимал внука, а из глаз его капали слёзы. Кольке и Вовке Бурмистровым было всё равно, но что-то страшное и жуткое висело в воздухе, давя тишину фатальной неизбежностью. Потом пришёл дядя Штрих и коротко сказал:
– Всё, давай вали, Додик.
Давид стоял грустный и задумчивый, смотрел вслед уходящему дедушке. Он не плакал – просто понимал каким-то двадцать пятым чувством, что видит своего дедушку в последний раз в своей жизни. Потом дедушка Додик как-то вдруг обернулся и посмотрел на своего внука с такой болью и тоской… Этот взгляд – словно вечный памятный пазл, который не сотрётся никогда.
После долгих рассказов картина давно произошедших событий прояснилась, как будто кто-то великий и неведомый принёс недостающие пазлы памяти и сложил картину жизни, жёсткую и злую.
Всё началось с мечты дяди Сени. Дядя Сеня мечтал о машине, не просто о машине, а о «Волге» (ГАЗ-21) и непременно чёрного цвета. Деньги у него были, но в Советском Союзе даже при наличии денег официально купить машину было сложно. Дядя Сеня был ветераном войны, и была у него льгота на внеочередную покупку автомобиля. Но проблема в том, что числился он сторожем магазина с окладом восемьдесят рублей. А новая «Волга» стоила целых семь с половиной тысяч рублей, и откуда он их взял, надо было долго рассказывать компетентным органам. Но был один вариант – это лотерея. И вот однажды он как-то узнал, что один армянин в Алма-Ате выиграл в лотерею заветную «Волгу» чёрного цвета, как говорят – в масле. Но, естественно, за этот билет он хочет пятнадцать тысяч рублей. Деньги, хоть и воровские, у дяди Сени на это дело были. В общем, пригласил он этого армянина, которого звали Додик, к себе в гости для того, чтобы выкупить этот билет. Дедушка Додик приехал, привёз билет и газету. Долго дядя Сеня с ним торговался, но дедушка Додик не уступал ни копейки. Понимал, что деньги у дяди Сени есть и деваться ему некуда, потому что они у него явно не заработаны честным трудом. В конце концов договорились и хлопнули по рукам. Дядя Сеня пригнал на сделку своего кореша по кличке Лепила. Долго Лепила осматривал лотерейный билет – и в лупу смотрел, и тёр по краям, потом вынес свой вердикт: билет не поддельный, а настоящий. Дядя Сеня кивнул, и его импресарио по кличке Штрих принёс деньги в новеньком портфеле. Дедушка Додик быстро пересчитал, пожал руки всем и вышел на улицу, где его давно ждало такси. Он быстро сел в него и уехал на станцию Туркестан.