На следующий день Сеня взял с собой двух корешей, газету, лотерейный билет и пошёл в сберкассу. Он протянул в открытое окошко билет и с нескрываемым апломбом произнёс:
– Попрошу проверить мой лотерейный билет, по моему мнению, я выиграл автомашину «Волга».
Кассирша стала проверять его по газете, но не по той, которую принёс дядя Сеня, а по своей и заявила следующее:
– Гражданин, ваш билет ничего не выиграл, к сожалению.
– Как это? В газете чётко написан номер, который совпадает с номером моего лотерейного билета! – ответил ей дядя Сеня.
Кассирша подала свою газету, в которой был указан выигрышный лотерейный билет, но под другим номером. И тут дядя Сеня понял всё, но вида не подал, просто сказал:
– Видно, опечатка попала в газету, а я обрадовался.
Ну а дальше эту историю рассказал ему Давид Асулян.
Дедушка Додик громко праздновал свою удачную сделку на какой-то малине, куда и привёл своего внука Давида. Он вообще везде водил его с собой. Как раз с зоны откинулся вор-рецидивист по кличке Ржавый. Ржавый пришёл не один, а с каким-то корешем явно криминального вида. Дедушка Додик обрадовался приходу Ржавого, он обнял его как родного, усадил за стол и налил стакан коньяка.
– По какому поводу кайфуем? – спросил Ржавый.
– Да лоха обули аж на пятнадцать штук, вот и кайфуем, – ответил ему дедушка Додик.
– Ну а к ментам лох с малявой не побежит? – спросил его Ржавый.
– Без лоха жизнь плоха. Ну да, а менты спросят: «А откуда у тебя, товарищ, пятнадцать тысяч рублей при твоей месячной зарплате сто рублей?» И что он им ответит? А подтянут меня, так я и на очной ставке скажу, что вижу его впервые. А в сберкассе скажут, что какой-то чудак хотел получить автомашину «Волга» и для этого подделал газету. Так получается, лоху светит статья за мошенничество, ну а я как бы и не при делах, – ответил ему дедушка Додик.
– Не, Додик, ты наколки его видел? Ты вора в законе кинул, а за это в натуре на ножи посадят, если что, – сказал ему Ржавый.
– В натуре в комендатуре! Наколки его туфтовые, какой он вор в законе? – ответил ему дедушка Додик.
В этот момент дверь в комнату отворилась, и на пороге появился дядя Сеня со своими ребятами. Дедушка Додик переменился в лице и понял, что попал в крайне неудобное положение, сопряжённое со смертельной опасностью. Дядя Сеня нанёс сильный удар по лицу дедушки Додика, тот упал на пол. Маленький Давид заплакал, народ было кинулся на дядю Сеню, но ребята, пришедшие с ним, выхватили ножи, и это успокоило всех.
– Значит, так, за то, что ты меня кинул, положено тебе, по понятиям, сидеть на ножах, но я решил иначе. Играем в буру. Выиграешь – прощаю тебя полностью. А проиграешь – тридцать штук с тебя. Будем считать, что свои пятнадцать тысяч рублей я на кон поставил, – сказал дядя Сеня дедушке Додику.
Дедушка Додик успокоил Давида и сел играть за карточный стол. Играли они долго и напряжённо, дедушка Додик проиграл. Потом его племянник Артур принёс пятнадцать тысяч рублей в большой сумке.
– А где ещё пятнадцать тысяч? – спросил дядя Сеня.
– Больше нет, наскребли всё, что смогли, – сказал ему племянник дедушки Артур.
– Ну а когда будете долг отдавать? Карточный долг святой. Значит, так, даю вам две недели, но чтобы деньги были. А в залог я возьму твоего внука. Пусть погостит у меня в Кентау. Будем считать, что ты его в карты проиграл. И если ментам стукнешь, сам понимаешь, чем всё это закончится. Принесёшь бабки – получишь внука. Если что надо для дела, дам. Штрих, пакуй малого! – сказал дядя Сеня.
Давид плакал и сопротивлялся. Но дядя Штрих просто закрыл ему рот рукой, взял в охапку и погрузил в машину. Через неделю дедушка Додик пришёл ни с чем, и дядя Сеня предложил ему взять сберкассу вооружённым нападением, а ствол напрокат и патроны он даст. Деваться дедушке Додику было некуда. Он уговорил своих племянников пойти на дело ради жизни своего внука. Во время нападения на инкассаторов племянники Самвел и Артур погибли вместе с двумя инкассаторами. Дедушка Додик получил пулю в плечо и уже раненым, но с деньгами пришёл к дяде Сене. Дядя Сеня был опытным вором в законе, дал ему ствол и побольше патронов, зная, что ствол засвеченный по разным мокрым делам. Он обрёк дедушку Додика и его двух племянников на смерть. Он понимал, что дедушка Додик отдаст жизнь за своего внука, ибо это был основной инстинкт армянского народа, у них всегда в первую очередь гибли старшие, давая жизнь молодым. Поэтому они и выжили в самые суровые времена истории и сохранили свой язык, культуру и нацию. Конечно, ствол был мокрый и использовался в двух, а может, и трёх нападениях на инкассаторов, но смерть двух племянников и дедушки Додика списала все эти дела. Он знал, что милиция
и прокуратура повесят всё на этих трёх армян, тем более что пистолет фигурировал в трёх ограблениях, а в живых никого не осталось. Конечно, потрясут родственников, но денег не найдут. Все деньги попали в воровской общак.
Как и предполагал дядя Сеня, дедушку Додика выследили милиционеры, и он погиб в перестрелке. Вот такой получился «чиндыр, пындыр, запупындр». Денег на похороны всех троих армян дядя Сеня дал. И каждый месяц мать Давида получала по двести рублей до двадцатилетия сына.
Давид хорошо учился, а в старших классах мать нанимала ему репетиторов по химии и биологии. Он без труда поступил в Алма-Атинский мединститут, окончил его с отличием, женился, и судьба улыбнулась ему: Давид выиграл грин-карту в начале девяностых и всей семьёй поехал в США. Видно, кто-то наверху решил отплатить ему за потерю двух дядей, Самвела и Артура, и, конечно же, за смерть дедушки Додика. Он стал доктором медицинских наук, одним из ведущих специалистов с мировым именем в области нейрохирургии и поселился в Майами. В разговорах с Николаем Бурмистровым он часто вспоминал Кентау, своего покойного дедушку. Давид рассказывал, что он любит ночами гулять по океанскому берегу, особенно когда в океане бушует шторм. Ему кажется, что души дедушки Додика и двух его дядей, Самвела и Артура, спускаются с небес и разговаривают с ним на гребнях океанских волн. Они кричат ему: «Давид, будь счастлив, здоров и богат!» Потом с грохотом бьются о берег, снова поёт сильный океанский ветер: «Чиндыр, пындыр, запупындр».
Однажды в разговоре он стал ругать дядю Сеню. Говорил, что он жёсткий и злой, что именно он послал на смерть его родных. Это очень не понравилось Николаю Бурмистрову, и он сказал ему:
– А при чём тут дядя Сеня, если твой дедушка Додик не понимал, что такое вор в законе? Думал, что он самый умный и хитрый. Но, как говорится, на хитрость есть другая хитрость.
– Ну, дядя Сеня мог бы подать в суд на дедушку Додика, и его бы просто посадили на пять лет с возмещением ущерба, как это делается в цивилизованных странах. А он поступил с ним жестоко и не пожалел, обрекая его на смерть! – ответил ему Давид.
– Ну а кто и когда жалел самого дядю Сеню? Прежде чем кого-то судить, сам побудь в его шкуре. Попробуй стать в десять лет кулацким выкормышем, а в двенадцать – попасть в сталинский ГУЛАГ, а потом на фронте пройти от Сталинграда до Будапешта, и всё в штрафбате. Помню, как-то раз пацаном спросил его: «Что это у тебя, дядя Сеня, за нашивки такие на пиджаке?» А дело было как раз перед баней. «Пойдём в баню, – сказал, – и я тебе всё расскажу». А в бане он разделся и стал рассказывать: «Вот видишь сквозное пробитие в плече? Это лёгкое ранение, я его в Сталинграде получил, это жёлтая нашивка. А этот шрам посреди живота – это тяжёлое осколочное, под Курском от немецкой мины, а на спине шрам – это под Бобруйском от немецкого снаряда осколок меня шандарахнул, это две красные нашивки. Ну а эти два лёгких в левую ногу: одно – в Польше, под Краковом, а второе – в Венгрии, пулевое, от шмайсера. Нашивки с пиджака спороть можно, а вот шрамы с тела – никогда. Теперь понял, что такое две красные нашивки и три жёлтые?» И после такой жизни он разве сможет кого-то жалеть? – сказал ему Николай Бурмистров.
– Ну ведь мой дедушка Додик не знал, что дядя Сеня – вор в законе, а в наколках он плохо разбирался, – сказал ему Давид.
– А незнание законов и понятий не освобождает от ответственности за содеянное, – ответил ему Николай Бурмистров.
– Я понял вас, Николай, вы такой же, как и он, – злой и жестокий. И мне неприятно с вами общаться! – сказал ему Давид Асулян.
– Что тут скажешь? Хозяин – барин, как скажешь, так и будет. Дядя Сеня, конечно, жестокий, но справедливый и слово своё держал всегда, – ответил ему Николай Бурмистров.
Больше Давид Асулян не звонил ему никогда. Но в памяти Николая Бурмистрова дядя Сеня хоть и был вором в законе, но остался светлым, добрым и справедливым. Помнил он, как рассказывал дядя Сеня про своего дедушку Матвея. Он любил своего деда, помнил, как ходил с ним на охоту, по грибы и на рыбалку. Как пили на ранней зорьке парное молоко. Помнил он и то, что деда Матвея расстреляли в 1938 году в бутовских лагерях за антисоветскую пропаганду и агитацию. А на всю семью поставили клеймо ЧСВН – член семьи врага народа, а потом, уже на зоне, в 1940 году, его вызвал к себе оперуполномоченный капитан Гудимов и предлагал ему, чтобы он отрёкся от своего деда Матвея. На что дядя Сеня ответил:
– Конечно, гражданин начальник, вы можете меня поставить к стенке, если я не отрекусь от своего деда Матвея. Воля ваша. Но если я отрекусь сегодня от своего деда Матвея и предам его память, то завтра я продам свою Родину. А ни того, ни другого я делать не хочу и не буду.
– Ступай. А отрёкся бы – глядишь, по условно-досрочному освобождению вышел бы и уже через полгода на свободе рассекал бы, – сказал ему оперуполномоченный капитан Гудимов.
– А мне, гражданин начальник, всё это впадлу. От родни и Родины отрекаются только петухи, – ответил дядя Сеня капитану Гудимову.
– Ступай в свой барак и на вечернюю проверку не опаздывай! – сказал ему капитан Гудимов, потом подошёл к окну и долго смотрел дяде Сене в спину, думая о своём.