Но один урок, который преподал дядя Сеня Кольке Бурмистрову, тот усвоил на всю жизнь. «Никогда не води дружбы с блатными, никогда не играй с ними в карты и не имей с ними никаких дел, до хорошего это не доведёт», – говорил ему дядя Сеня.
На самом деле он тяготился своей ношей вора в законе и всегда хотел жить с семьёй, чтобы были у него дети и внуки и в его растерзанной жизнью душе жило одно крестьянское счастье. Он часто вспоминал деда Матвея, отца, мать, братьев и сестёр. Хотел пахать и сеять, ходить в лес на охоту, но шар 13 ударил в его судьбу, и ничего он с этим не мог поделать.
Правда, где-то по дешёвке он купил старенькую автомашину марки «Победа». Урки выкрасили её в чёрный цвет, поставили новый движок, новую резину и бампера, горевшие хромом. Да, «Победа» – это не просто машина, а машина-песня: просторная, мягкая, манёвренная, а работу двигателя в кабине даже не слышно. Колька Бурмистров любил с братаном кататься на «Победе» вместе с дядей Сеней и дядей Пашей, особенно на 9 Мая. Когда дядя Сеня садился за руль своей до блеска начищенной машины, они ехали во Дворец культуры, где были накрыты столы, за которыми сидели ветераны – все с медалями и орденами. Да, как ни крути, а лучше, чем Высоцкий, про эту ситуацию не скажешь:
Считает враг: морально мы слабы, —
За ним и лес, и города сожжёны.
Вы лучше лес рубите на гробы —
В прорыв идут штрафные батальоны!
– Ну, что молчишь? – вдруг сказал ему подполковник Суворов.
– А что говорить? – спросил его старший лейтенант Бурмистров.
– Пиши всё, что тебе скажет военный прокурор. Это дело пахнет трибуналом, и всё зависит от прокурора, как он всё это дело представит. Ты всё понял? – спросил его подполковник Суворов.
– Так точно! – ответил ему старший лейтенант.
Ещё долго таскали Бурмистрова и часового Ахметова, но в конце концов Ахметову дали пятнадцать суток отпуска и отправили в Советский Союз в качестве поощрения, а от Бурмистрова отстали и отправили по замене в Советский Союз, в Туркестанский военный округ.
27 апреля, 2 часа ночи, лагерь «Бадабер», Пакистан
Бахретдин Раббани собрал всё имевшееся оружие, боеприпасы и всех моджахедов числом 450 человек бросил в бой на штурм арсенала. Инструктировал он их конкректно: «Надо ворваться в арсенал и уничтожить всех русских и афганских пленных. Для нас главное сейчас – это боеприпасы и оружие арсенала, гранаты не кидать, особенно если будете воевать в арсенале, трассирующими пулями не стрелять». Атака моджахедов началась ровно в два часа. Раббани был опытным военачальником, поэтому избрал такую тактику: поднять моджахедов в атаку, а когда военнопленные начнут её отражать, расстрелять их на стенах с помощью снайперов, а затем захватить арсенал через центральные ворота.
Старший лейтенант Шевченко просчитал его, поэтому приказал принести сразу двадцать 83-миллиметровых и двенадцать 120-миллиметровых миномётов. К центральным воротам подогнал реактивную установку «Град», кроме того, всем раздал пулемёты и заставил снаряжать магазины к автоматам и набивать пулемётные ленты. И, как только моджахеды начали наступать, их снайперы расстреляли все прожектора, но старший лейтенант Шевченко учёл и это и сразу пустил в небо десять осветительных мин. На наступавших моджахедов обрушился град из осколочных 83-миллиметровых мин с частотой двадцать штук в пять секунд. Частые разрывы мин не давали снайперам делать своё дело и сильно сбивали прицелы, пулемёты не умолкали, и как только цепи моджахедов залегли, тут же по ним ударили из 120-миллиметровых миномётов. Вообще 120-миллиметровая мина – это подарок Второй мировой войны. Как только она упадёт, в радиусе двадцати метров не оставляет ничего живого. К примеру, если попадает в зелёную лужайку, то осколками выкашивает траву на высоте десяти сантиметров ровным слоем, словно газонокосилкой.
Группа моджахедов примерно из пятидесяти человек подошла довольно близко к воротам. К их удивлению, ворота вдруг распахнулись прямо перед ними. Они радостно подумали, что советские и афганские пленные сдаются, но это был настоящий зехер. Вдруг в них полетели ракеты установки «Град». Они просто бились о камни, и взрывчатка в них срабатывала от детонации при ударах. Но что такое ракета реактивной установки «Град»? Это 66 килограммов взрывчатки в каждой. И две с половиной тонны взрывчатки обрушилось на этот отряд, и, естественно, от него ничего не осталось. Раббани вдруг понял, что ещё одна такая атака – и его моджахедам конец. «Да шайтан побери этих американцев, научили этих русских воевать на мою голову! Меня спасут только пакистанские военные, надо позвать их!» – думал про себя Бахретдин Раббани. Но приглашать их не было никакой необходимости: как только начался бой в крепости Бадабер, командир седьмого армейского корпуса поднял свой корпус по тревоге и окружил крепость тремя кольцами. Вертолёты в небе вели разведку. Тем временем после отражения атаки в крепости воцарилось относительное спокойствие, только ночную тишину разрывали крики и стоны раненых моджахедов.
Старший лейтенант Шевченко снова разрешил моджахедам убрать с поля боя убитых и раненых, на этот раз их было гораздо больше. Кроме того, под огонь миномётов попали американские инструкторы: одна из мин 120-миллиметрового миномёта угодила в штабной модуль, в котором находились американцы, и убила сразу троих. Более того, взрывом выбросило сейф, в котором торчали ключи, а в сейфе хранились секретные документы и видеокассеты со сценой расстрела советскими военнопленными афганских офицеров. И всё это попало к разведчику афганской армии, который умело всё изъял и передал куда нужно, воспользовавшись неразберихой и полным хаосом, творившимся в лагере Бадабер после боя.
Уже в три часа ночи командир седьмого армейского корпуса связался с Раббани. То, что сообщил Раббани, повергло его в шок. Раббани доложил ему, что в результате боя у него погибло более ста двадцати моджахедов, двести восемь получили серьёзные ранения, захватить арсенал, который находится под контролем советских и афганских военнопленных, он не может, там хранится более двух тысяч ракет, сорок тонн взрывчатки, десятки тысяч мин, две установки «Град». Кроме того, в руках восставших оказалось несколько радиостанций, по которым они выходят в эфир.
Командир корпуса немедленно сообщил об этом президенту Пакистана Зия-уль-Хаку. Генерал Зия-уль-Хак приказал командиру седьмого корпуса немедленно сделать всё, чтобы замять этот конфликт до восьми утра, оказать всё необходимое содействие Раббани, вплоть до применения химического оружия в ограниченном объёме, своих солдат беречь, в бой с русскими и афганскими военнопленными не посылать, а быть только посредниками.
В эфире вновь зазвучал голос капитана Николсона:
– Алексей, то, что вы наделали, не лезет ни в какие ворота, вы поступаете вопреки логике, сами не понимаете, что творите. Я хочу помочь вам. Я могу сохранить вам ваши жизни, если вы послушаетесь моего совета, но это будет в последний раз.
– Ну и какой будет ваш совет? – спросил его Шевченко. А мысли в голове летели словно пули, хотя надежда таяла, как снег на ярком весеннем солнце.
– Моё предложение будет таким: через час в распоряжение Раббани поступит гаубица 155 миллиметров с четырьмя химическими снарядами, начинёнными зарином, этого газа хватит, чтобы отравить вас и афганских пленных, так как мне доподлинно известно, что противогазов у вас нет. Я предлагаю вам добровольно сдаться без лишнего шума, а пакистанские военные не отдадут вас моджахедам на расправу, в противном случае вас всех ожидает страшная смерть. Ну а дальше, если вы пойдёте на мои условия, мы будем с вами работать, но в другом лагере, который называется Барак Алла, там мы доведём начатое дело до конца, – сказал капитан Николсон.
На это старший лейтенант Шевченко ответил ему:
– Нам надо подумать и всё решить. Ведь два часа жизни у нас ещё есть.
– Нет, я даю вам только один час! – ответил ему капитан Николсон.
Он знал, что ему присвоили очередное воинское звание, майор армии США, он хотел оправдать то доверие, что оказало ему командование, он должен был выполнить это задание. «Слишком многое поставлено на карту, и то, что сделали эти советские военнопленные, было нелогично, опасно для них и бессмысленно. Вот пойми этих русских: одни из них угоняют самолёты, предают своих агентов и бегут в США, хотя, если взять судьбу лётчика Беленко или танкиста Резуна, их особо никто не преследовал, и жили они довольно хорошо при советской власти, а в определённый момент раз – и стали предателями. А старшего лейтенанта Шевченко довольно лихо обрабатывали политруки всех мастей. И если разобраться, ничего хорошего он от этой советской власти не видел, а тут вдруг стал опаснее всех замполитов вместе взятых и наотрез отказался сдаваться, не захотел стать предателем и в этом убедил своих товарищей, других советских военнопленных…» – это всё майор Николсон думал про себя, зная, что через час наступит развязка.
Он решил задать старшему лейтенанту Шевченко один важный вопрос, чтобы понять, что же им движет, по какому закону он живёт. Майор Николсон вышел в эфир и спросил у старшего лейтенанта Шевченко:
– Алексей, я подумал и решил тебя спросить: а по какому закону жизни ты сейчас живёшь?
– По закону гарема, – ответил ему старший лейтенант Шевченко.
– Как это? – удивлённо спросил его майор Николсон.
И в эфире повисла вопросительная тишина.
– Да очень просто, ведь в гареме оно как: знаешь, что трахнут, но не знаешь, когда, и я знаю, что меня замочат, но не знаю, когда. Приём! – ответил ему по рации старший лейтенант Шевченко.
«Да, уж в чём в чём, а в чувстве юмора у Шевченко недостатка нет, ведь жизнь его висит на волоске, а он, презирая смерть, смеётся и веселится. А может, это всё напускное, ведь жизнь в двадцать пять лет только начинается. Он даже не женат, у него нет не только внуков, но даже детей. Таких, как он, победить нельзя, даже временные поражения они могут превратить в грандиозные победы», – думал про себя майор Николсон.